свечных уселись, своими жестяными горлами о том вещают. Одна, самая пузатая, с
трехцветным набедренником на чреслах на украшение храма просит...
«Чертог твой вижу украшенный...»
Всматриваюсь в иконостас, в сусальную глубь алтаря. Господи, какое убожество!
Ни на куриный нос вкуса художественного. Как намазал когда-то маляр бронзовым
порошком ампирных завитушек, навел колоннадию, повесил над царскими, похожего
больше на ворону, - голубя, тем и довольствуется стадо Христово. Вдобавок же ба-
тюшка, в голубой, испод оранжевого коленкора (экая безвкусица!) ризе, в отверстых
вратах голову редкозубой гребенкой наглаживает.
Противно мне стало, грешному, человеку. Был я в ярославских древних церковках,
плакал от тихого счастья, глядя на Софию — премудрость Божию в седом Новгороде,
молился по-ребячьи, светло во владимирских боголюбовских соборах, рыдал до
медовой слюны у Запечной Богородицы в Соловках, а тут не мог младенца в себе воз-
будить.
Укорю себя: «Что ты, сосуд непотребный! Се пастырь самого Господа славы
изобразует, предстоящие же духов бесплотных!» От укоризны взыграл младенец во
чреве моем и открылась мне тайна.
У Святой Софии — блаженные персты Андрея Рублёва живут, кисть его пречудная,
в боголюбовских соборах глас великий, жалкий княгини Евпраксии, что с чадом своим
с теремной светличной вышки низринулась. И кровь свою жемчугами да хризопразами
по половецкой земле расплескала, хана татарского чуралась, почести поганой,
ордынской, убегая. А за печью соловецкой — хлебный Филиппов рай, успенское слово
Ивану Грозному: «Здесь приносится жертва Богу, а за алтарем льется кровь
христианская, — как предстанешь на суд Его обагренный кровью безвинных?..»
Оттого там и сердцу хорошо, тепло и слезинка там медовая. У романовской же
церкви всё навыворот. Из рублёвского Усекновения сделана афиша, а про благоверных
82
княгинь неудобь и глаголати. — Не только ханами, но даже ханскими жеребцами
обзаводились. И не Филиппа в митрополитах, а Малюты Скуратовы в таковых
верховенствуют.
Увы! Увы! Облетело золотое церковное древо, развеяли черные вихри травчатое,
червонное узорочье, засохло ветвие благодати, красоты и серафических
неисповедимых трепетов! Пришел Железный ангел и сдвинул светильник церкви с
места его. И всё перекосилось. Смертные тени пали от стен церковных на родимую
землю, на народ русский, на жемчужную тропу сладости и искусства духовного, что
вьется невидимо от Печенеги до индийских тысячестолпных храмов, некогда
протоптанная праведеными лапоточками мучеников народных, светоискателей и
мужицких спасальцев. И остались народу две услады: казенка да проклятая цигарка.
Перемучился народ, изжил свою скверну, перегорел в геенском окопном пламени и,
поправ гробовые пелены, подобные Христу, с гвоздиными язвами на руках и ногах,
вышел под живое солнце, под всемирный, красный ветер.
Тут-то и облещись бы в светлые ризы, и воспеть бы Церкви: «Сей день, его же
сотвори, Господь, возрадуемся и возвеселимся в онь». Но Железный ангел сдвинул
светильник Церкви с места его.
И всё перекосилось.
Полетела патриаршая анафема на голову воскресшего Христа-народа, завертелся,
как береста на огне, хитрый, тысячехоботный консисторский бес, готовый удавить
своими щупальцами Вечное солнце, Всемирную весну, смертию смерть поправшее
народное сердце.
И всё это для торжества свечной кружки, для державы блудницы вавилонской -
всесветной шлюхи фрейлины Вырубовой!
Воистину мена Христа на разбойника Варавву!
Обезъязычела Церковь от ярости, от скрежета зубного на Фаворский свет, на веянье
хлада тонка, на краснейший виноград красоты и правды народной.
А где скрежет зубный, — там и ад непробудный. Там и мощи засмердят, и
Александры Свирские с Митрофаниями воронежскими в бабьи чулки да душегрейки
разрядятся.
Какой гной и оподление риз Христовых!
От крови Авеля до кровинки зарезанного белогвардейцами в городе Олонце
ребенка взыщется с Церкви.
Кровь русского народа на воздухах церковных.
И никакая англо-американская кислота не вытравит сей крестной крови с омофоров
церковных генералов.
Сдвинутый светильник - вторая луна на тверди, но не небесной, а преисподней,