«Пляшет плясея плясучая».
Опознав меня, с прогорклой слезой заговорил доброгласник.
«Каблучками постукивает, лодыжками подрыгивает, — всё за пречистую главу
народную, чтоб поиграть ею на блюде, яко узрелым яблоком, а телеса акридные да
медовые воронью отдать на расклева-ние...»
Пляшет Иродиада студодейная.
По кафедральным соборам в образе архиерейском, саккосом парчовым блистает...
Оборотень окаянный.
По ученым кабинетам сюртуком да постной рожей прикидывается: дескать, я всё
знаю и о русском народе воздыхаю, но, приподняв завесу истории и т. п., убеждаюсь в
необходимости созыва бесовского сонмища — сиречь Учредительного собрания.
Пляшет Иродиада бескостная.
Шторкой в окне пузатого серого дома, с лицевой стороны которого огненная метла
восстания смела растопорху, когтистого прожору — двуглавого орла государства.
Пепельницей модной, где две голых свинцовых бабы табакуру из бывших
высокоблагородий ручкой делают.
Собачкой косолапой с барским бездельным ожерелком на плюгавой шейке.
Всё за всечестную, пророческую и достохвальную главу народа русского...
И абие посла Ирод спекулатора и повеле принести главу святого.
Спекулатор же шед усекну его, и принеси главу его на блюде и дает ю Иродиаде.
Скончав же течение свое предтеча мирови и сниде во ад, благове-ствуя избавление
вселенной.
Слышав же ад глаголы его и рече ко диаволу:
«О ком сей глаголет, высокомысленный? Кто ли радость творя ему?»
Отвещав же диавол ко аду, глагола ему:
«Се — бо ныне пришед, радость творит велик Богогласник; егда бе на земли, велико
свидетельствоваше и глагола всему миру и Свободе, Равенстве и Братстве, хотя
избавити вселенную». Аминь.
<1919>
СОРОК ДВА ГВОЗДЯ
89
Чистили золотари отхожее место, дух такой распутили, что не токмо окно открыть,
- дохнуть в келье не мысленно.
Оговорка есть: мысленному дыханию и нужник не запрет, не помеха, не застава
крепкая, но только досада: — угораздило же граждан Российской Федеративной
Советской республики с погаными черпаками да с червивой смрадной бочкой на
зеленой, троицкой земле мертвое море разводить — ни живности, ни воздыхания
чистого в сем поморий не водится, а виляет в его мути смертной лишь рак-бесенок,
удавная клешня, пученый глаз, головастик треокаянный...
Большой черт не боязен.
Настоящего дьявола по духу хоша и не уличишь, зато пупом угадаешь: затолчет в
пуп, и в ягодицы жар бросится, — знай, что большущий чертяга с тобой дело имеет.
Другое дело — бес-головастик, через ноздрю душу человеческую погубляющий,
смородком мертвецким больше донимает он.
На отрока и на старицу с курицей похоть в тебя вселяет, а если языка человеческого
коснется, - трус и мор, и червь неусыпающий по земле пойдут. .
От большого черта крест с ладаном оборона, наипаче же ладан, что от образа
Умягчения злых сердец человеских взят и воскурен: — перед солнцем, перед Русью
родимой, колыбельной, перед ласточками, которые на зиму в рай к Киприяну
запечному улетают и по печуркам теплым, пренебесным гнезда вьют.
Ласточки, ластушки непорочные! Принесите хоть на перушке малом воздуха
горнего, райского, - нам, мошенникам, золотарям вонючим! Загноили мы землю
родительскую, кровями искупленную, от Соловков до потайных храмов индийских
праведными, алчущими правды лапоточками измеренную!
Где ты, золотая тропиночка, - ось жизни народа русского, крепкая адамантовая
верея, застава Святогорова?
Заросла ты кровяник-травой, лют-травой, лом-травой невылазной, липучей и по
золоту, — настилу твоему басменному, броневик — исчадье адово прогромыхал!
Смята, перекошена, изъязвлена тропа жизни русской.
И не знаешь, куда, к кому и зачем идти.
Суешься, как слепой кутёнок.
И нету титьки теплой, маткиной.
Издохла матка; остался хвост один, шкурка мокренькая, завалящая.
Хотя бы глазки скорее прорезались, — увидеть бы свет белый, травку-пеструшку, а
может статься, и жаворонка в небе заливчатого, серебряного...
Жаворонки, жаворонки свирельные!
Принесите вы нам пропащим, осатанелым, почернелым от пороховой копоти,
сукровицей да последом человеческим измазанным, хоть росинку меда звездного,
кусочек песни херувимской, что от ребячества синеглазого под ложечкой у нас живет!