человекодавов и неусыпаю-щего червя из александровских «третьих отделений», народ
пронес неугасимым чисточетверговый огонек красоты, незримую для гордых взоров
свою индийскую культуру: великий покой египетского саркофага, кедровый аромат
халдейской курильницы, глубочайшие цветовые ощущения, претворение воздушных
сфер при звуке в плод, неодолимую силу колыбельной песни и тот мед внутренний,
вкусив которого просветлялись Толстые, и Петры Великие повелевали: «Не троньте
94
их». (Слова Петра о выгорецких олонецких спасальцах.) Тайная культура народа, о
которой на высоте своей учености и не подозревает наше так называемое общество, не
перестает излучаться и до сего часа. («Избяной рай» - величайшая тайна
эсотерического мужицкого ведения: печь — сердце избы, конек на кровле - знак все-
мирного пути.)
Одним из проявлений художественного гения народа было прекраснейшее действо
перенесения нетленных мощей, всенародная мистерия, пылинки которой, подобранные
Глинкой, Римским-Корсако-вым, Пушкиным, Достоевским, Есениным, Нестеровым,
Врубелем неувядаемо цветут в саду русского искусства. Дуновение вечности и
бессмертия, вот цель великого артиста, создавшего «Действо перенесения».
И если за поддельно умирающего в Борисе Годунове Шаляпина ученые люди
платят тысячи, то вполне понятны и те пресловутые копейки, которые с радостной
слезой отдает народ за «Огненное восхищение», за неописуемое зрелище перенесения
мощей, где тысячи артистов, где последняя корявая бабенка чувствует себя Комиссар-
жевской, рыдая и целуя землю в своей истинной артистической одержимости.
Направляя жало пулемета на жар-птицу, объявляя ее подлежащей уничтожению,
следует призадуматься над отысканием пути к созданию такого искусства, которое
могло бы утолить художественный голод дремучей, черносошной России.
Дело это великое, и тропинка к нему вьется окольно от народных домов,
кинематографов и тем более далеко обходит городскую выдумку — пролеткульты. А
пока жар-птица трепещет и бьется смертно, обливаясь самоцветной кровью, под
стальным глазом пулемета. Но для посвященного от народа известно, что Птица-
Красота — родная дочь древней Тайны, и что переживаемый русским народом на-
стоящий Железный Час — суть последний стёг чародейной иглы в перстах Скорбящей
Матери, сшивающей шапку-невидимку. Покрывало Глубины, да сокрыто будет им
сердце народное до новых времен и сроков, как некогда сокрыт был Град-Китеж
землей, воздухами и водами озера Светлояра.
(Из Золотого Письма Братьям-Коммунистам.)
ПОРВАННЫЙ НЕВОД
В проклятое царское время на каждом углу стоял фараон - детина из шестипудовых
кадровых унтеров, вооруженный саблей и тяжелым, особого вида револьвером, - а все-
таки девушек насиловали даже на улице. Оно, конечно, не так часто, но и нередко.
Черным осенним вечером из какого-нибудь гиблого переулка есть-есть и донесутся,
бывало, смертельные, обжигающие душу вопли.
Искушенный обыватель боязливо привертывал фитиль в запоздалой лампе и с
головой нырял в проспанное, пахнущее загаженной тумбой одеяло: «дескать, не мое
дело», «начальство больше нас знает».
А бравое начальство тем временем спокойно откатывалось на другой конец
квартала и сладострастно, во славу престола и отечества, загибало каналью-цигарку.
На фараонском языке вся Россия, весь белый свет прозывались канальей — вся
русская жизнь от цигарки до участка.
Положим, и сама русская жизни не шла дальше участка. - Все реки впадали в это
поганое, бездонное устье.
Раз во сто лет порождала русская земля чудо: являлись Пушкин, Толстой,
Достоевский — горящие ключи, чистые реки, которых не осиливало окаянное устье.
Мы живем водами этих рек.
Мы и наша революция.
Огненные глуби гениев слились с подземными истоками души народной. И шум
вод многих наполнил вселенную. Красный прибой праведного восстания смыл
95
чугунного фараона, прошиб медный лоб заспанного обывателя и отблеском розового
утра озарил гиблый переулок — бескрайнюю уездную Рассею.
Все мы свидетели Великого Преображения.
Мы с ревностным тщанием затаили в своих сердцах розовые пылинки Утра
революции.
Бережно, как бывало, Великочетверговую свечечку, проносим мы огонек нашей