стихами. Сейчас ухожу и когда приду — тогда напишу. Думаю — прошу Вас — не
забывать меня.
Мир Вам. Н. Клюев.
Возвращусь я скоро.
16. А. А. БЛОКУ
Конец октября 1908 г. Дер. Желвагёва
Дорогой Александр Александрович, тронут Вашей добротой ко мне, благодарен за
присланную книгу «Земля в снегу»; красивая книга, прекрасны заглавие и внешность
ее; но я очень стесняюсь много говорить про нее. Вы ведь сами человек образованный,
имеете людей, понимающих искусство и творящих прекрасное, но что по-ихне-му
неоспоримо хорошо, то по-моему, быть может, безобразно и наоборот. Взгляды на
красоту больно заплевывать, обидно и горько, может, и Вам выслушивать несогласное с
этими взглядами. Если я читал Вашу «Нечаянную Радость» и, поняв ее по-своему,
113
писал Вам про нее кой-что хорошее, то из этого еще не значит, что я верно определю и
«Земля в снегу». До «Нечаянной Радости» я не читал лучшего, а потому и прельстился
ею, как полустертой плитой, покрытой пестрыми письменами, затейливо фигурными
знаками далекой, незнаемой руки, в которых нужно разбираться с тихостью сердца и с
негордостью духа. Я не умею читать книгу с пеной у рта и если вижу в написанном
много личной гордости, самомнения, то всегда смотрю на это, как путник на развалины
Ниневии: «Вот, мол, было царство и величие и слава, а стал песок попираемый».
«Нечаянная Радость» веет тихой мудростью, иногда грешной, и, видимо, присущей
Вам острой страстью, умно прикрытой рыцарским обожанием «к прекрасной», кой-где
сытым, комнатным благодушием, чаще городом, где идешь, и всё мимолетно, где глухо
и преступно, где господином чувствует себя только богач, а несчастных, просящих
хлеба, никому не жаль, изредка — самомнительным, грубо-балаганным фокусом. «Не-
чаянная Радость» — калейдоскоп, где пестрые камешки вымысла, под циркуль и
наугольник, кропотливой работой расположены в эффектный узор, быстро
вспыхивающий и еще мгновеннее угасающий. Отдаленная, уплывающая в пьяный
сумрак городских улиц музыка продрогшего, бездомного актерского оркестра,
скрашенная двумя-тремя аккордами Псалтыри. Уличная шарманка с сиротливой
птичкой, вынимающей за пятачок розовый билетик счастья, с хозяином полумужчиной,
с невозмужалой похотью в глазах, с жаждой встречи с вольной девой в огненном
плаще, который играет и поет только для того, чтобы слушали. Я недоумеваю, за что
бранили меня публицисты, когда я высказал Вам впечатление, оставшееся от чтения
этой книги, по бумажной ли привычке лаяться, по подозрению ли Вас в рекламе (хотя я
не знаю, что было рекламного в моих словах) или по брезгливому представлению о
нашей серости, по барскому отношению к простому человеку. . Бог с ними и с
публицистами, не для них я пишу Вам, но обидно, что люди, считающие себя лучшими
в царствии, светом родной земли, духовно не выше публики, выведенной в «Царе
Голоде» в картине «Суд над голодными», родственны с нею во взглядах на
крестьянина: «оно говорит...», «оно не понимает...», «в таких случаях нужен,
казалось...» Отчего милостивые господа хохочут? — спрашиваю я у них.
Отлил пулю помещик Энгельгард, что народ фефёла — ему есть вера. Скажу я, что
Ваши стихи красивы, - «господа» публицисты догадаются: «Верно Блок дал на
сороковку». Мне чувствуется, что отношения людей литературы умышленно нелепы и
лживы. Литературные судьи, как и уголовные, избравшие своей эмблемой виселицу,
служат смерти, осуждают во имя дьявола, а не во имя Духа истины, а потому и дела рук
их ни на волос не устраняют лжи жизни — безобразия отношений человеческих, а
прекрасному даже вредят, потому что оно всегда робкое, по капле нарождающееся.
Нечто по каплям урожденное вижу я и в новой книге «Земля в снегу» —
молитвенное пенье предвесенних ласковых капель, борьбу тела с духом. Земля в
снегу. . Небо как голубой далекий брат, чуть слышны колокола, над равниной бело и
смертно, как тонкий сон надвигается и кутает безбрежной тишиной
«предчувствуемое». Что оно? Задумчивая ли голубоокая Мэри, легковейная ли весна,
палач ли, во-бьющий в ладонь роковой гвоздь, да свершится «последнее» — перед
ликом Родины суровой закачается на кресте завершительная жертва? Земля в снегу —
символ голубиной чистоты и Духа высоты, но старый грех, каранирная мусорность