жизни, уродливой изначала, изъязвили целомудренный белый покров бурыми, как
сукровица, проталинами «культурной» страсти, за которой, несмотря на пышный
художественный альков, настойчиво маячит мертвый, провалившийся рот. Смертная
ложь нашего интеллигента это, как мне кажется, не присущее ему по Духу вавилонское
отношение к женщине. Многие стихи из Вашей книги похабны по существу, хотя
наружно и прекрасны — сладкий яд в золотой тонкой чеканки чаше, но кто вкусит от
114
нее? Питье усохнет, золотой потир треснет, выветрится и станет прахом. Смело кричу
Вам: не наполняйте чашу Духа своего трупным ядом самоуслаждения собственным я -
я!
В общем «Земля в снегу» проще «Нечаянной Радости», меньше веет городом, а по
заголовкам и выпискам из прошлых поэтов знакомее при чтении. Но выписки почти
над каждым стихом как будто выдают тайную робость перед чужим суждением.
(Прикрываться авторитетом — мудрый прием рецидивиста, указывающего судье на
Англию как на оправдание своих дел.) Отдел «Вольные мысли» — мысли барина-
дачника, гуляющего, пьющего, стреляющего за девчонками «для разнообразия» и
вообще «отдыхающего» на лоне природы. Никому это не нужно, кроме Чулкова, коему
посвящены эти «Мысли».
Милы и родны стихи: «В этот серый, летний вечер...», «Русь» (без строчки «И
ведьмы тешатся с чертями»), «Мы встретились с тобою в храме», «Осенняя любовь»,
«Прошли года», «О несказанном», «Я насадил мой светлый рай», «Колдунья», «Инок»,
«В четырех стенах», «Принимаю» — старые мысли в них — первые четыре и шестой
стихи. «Прости».
Стихотв<орения> «Песельник», «Пляска» — балаганные прищелкивания про
Таньку и Ваньку.
Я читал их на беседе (посиделке), девки долго смеялись над словом «лови лесной
туман косой», а в «Пляске» слово «лютики» будто с того света свалилось, незнакомое,
уродливое, смешное, как барыня в буклях, с лорнетом и в плиссе, попавшая в
развеселый девичий хоровод, где добры молодцы — белы кречеты, красны девушки —
што малинушка. Я не упоминаю про внешность стихов, потому что не придаю ей,
кроме музыкального, никакого значения.
Земля в снегу. . Верю, что будет весна, найдет душа свет солнца правды, обретет
великое «Настоящее», а пока надтреснутый колокол звенит и поет и вместе с вьюгой,
лесными тропами и оврагами, на огни родных изб несется звон его — вспыхивает, как
ивановский червячок в сумерках человеческих душ, отчего длиннее и кручиннее ста-
новится запевочка, крепче думушка сухотная неотпадная, голее горюшко голое, ярче и
больнее ненависть зеленоглазая, изначальная ярость Земли-матери, придавленной
снегами до часа и дня урочного.
Что Вы думаете про такое стихотворство, как моя «Песня о царе соколе и трех
птицах Божиих»? Можно ли так писать — не наивно ли, не смешно ли? Если
пожелаете, то опубликуйте это письмо, а потом пришлите мне газету. Простите, если
что неладно — не огорчайтесь, мне так жалко с Вами расставаться. Буду ждать ответа -
мир Вам — Н. Клюев.
17. А. А. БЛОКУ
Ноябрь—декабрь 1908 г. Дер. Желвагёва
Простите, Бога ради, дорогой Александр Александрович, за мое письмо. Быть
может, я холодно отнесся к тому, что требует теплоты, благоговения, проникновенного
внимания. Простите меня, не омрачайте своих образов моей грубостью, ибо Вы
истинны в «своей» правде, без которой Вы не художник, и только теперь я так больно
почувствовал это. Я так тоскую, что не могу всего высказать Вам, ибо многое не
укладывается в буквы, но я знаю, что Вы бы не поняли меня на словах и были бы
светлы. Не знаю, что писать в «Русскую мысль», я ничего из новых писателей не читал,
окромя «Трудового пути», Ваших книг да «Царя Голода»; газет я тоже не читаю, разве
когда в городе в чайной почитаешь «Свет».
Получил из Москвы, Скатертный переулок, дом 13, кв. 21 денег за стихи 3 рубля 15
копеек, но не знаю, из «Золотого» ли «руна» они или нет, получал их отец и не
115
посмотрел на перевод, а на отрезанном купоне журнального имени не прописано, а
только адрес с изображением лебедя.
Посылаю В<иктору> С<ергеевичу> М<иролюбову> эту рукопись. Стихотворение
«Ты разлюбила» он хвалил, но не успел поместить, а потому присылаю его Вам снова.
Извините за беспокойство, за мою навязчивость. Быть может, всё скоро отойдет от
меня.
Мир Вам и свет.