предумышленные вычисления и схемы, спуститься в зеленый дол и, не оглядываясь,
рассеяться каждому в свою отчизну. Отчизна простит им прошлое, а о будущем пусть
сердце не плачет:
«Тихо ведаю: будет награда: Ослепительный всадник прискачет...»
Творчество художников-декадентов, без сомнения, принесло миру более вреда, чем
пользы. Самая дурная сторона их — это совершенная разрозненность с действительной
жизнью, искажение правды жизни по произволу, только для проведения непонятых
даже самими авторами, ложных в действительности мыслей (напр<имер>, о Боге, о
любви, о Мировой душе). Если такие мысли и действовали на людей, то всегда
губительно, возбуждая в них чудовищные, неисполнимые устремления, разжигая,
например, и без того похотливую интеллигентскую молодежь причудливыми и
соблазнительными формами страсти, выкроенной авторами из собственных блудливых
подштанников (подобные неисполнимости могут быть причиной самоубийства). Бог же
и Мировая душа не могут быть предметом каких бы то ни было художественных
описаний, которые только запутывают, затемняют и порождают ложные мысли о
величайшей тайне в Мире. Тайну эту нельзя выразить ни аллегорией, ни так
наз<ываемы-ми> новыми словами, ни тонкостью образов, ничем, по единственной
причине ее несказанности. Сказаться же душой без слова, о чем, как говорите Вы,
мечтает каждый художник, — может только Сын разуменения — Человек,
уразумевший единую душу во всем, прозревший, что весь род человеческий одно, что
отдельные видимые люди — есть бесчисленные, его же собственные отражения в
зеркале единой души (хоть это и не точно).
122
Только при таком прозрении, а это дело мгновения, человеку всё понятно без слов,
потому что уже не нужны и даже вредны. Современные словесники-символисты,
пройдя все стадии, все фазы слова, дошли до рубежа, за которым царство молчания —
«пустая, далекая равнина, а над нею последнее предостережение — хвостатая звезда»,
поэтому они неизбежно должны замолчать, что случалось и раньше со многими из них,
ужаснувшихся тщете своих художнических исканий. Как пример: недавно
замолчавший Александр Добролюбов и год с небольшим назад умолкший Леонид
Семенов. Человеческому слову всегда есть предел, молчание же беспредельно. Но
перейти за черту человеческой речи — подвиг великий, для этого нужно иметь великую
душу, а главное — веру в жизнь и благодаренье за чудо бытия — за милые лица, за
высокие звезды, за разум, за любовь... Познание же «Вечной красоты» возможно только
при освобождении себя от желаний Мира и той наружной, ложной красивости, которая
людьми, не понимающими жизни, выдается за творчество, за искусство. Странным,
конечно, покажется, что я, темный и нищий, кого любой символист посторонился бы на
улице, рассуждаю про такой важный предмет, как искусство. Но я слушаюсь жизни,
того, что неистребимо никакой революцией, что не подчинено никакой власти и силе,
кроме власти жизни. И я знаю и верую, что близок час падения Вавилона — искусства
пестрой татуировки, которой, через мучительство и насилие, размалевали так
наз<ываемые> художники — Мир. Явить себя миру можно только двумя путями:
музыкой слова и подвигом последования Христу, как единственному, воплотившему в
себе совершенную Красоту и Истину, чтоб через Него проявить свое всеединство, свою
сущность, стать подобным Отцу, как говорит Евангелие. Я сказал: «Музыкой слова». О,
если б только музыкой! Не всё ложь, что скажется, ибо язык человека — грубый и
несовершенный инструмент, — пустая бочка с натянутой вместо днища свиной кожей,
в которую бьют дикари, как в барабан при своих плясках вокруг костра. Остается одно:
воздыхание неизреченное... молитва всемирная... сожаленье бесконечное... Но такое
душевное состояние, Христово настроение несовместимо с каким-либо
художественным творчеством в здешнем мире, недаром Христос — величайший
Художник, чудо тогдашнего искусства, Иерусалимский храм, не пожалел обречь на раз-
рушение, чтоб воздвигнуть его в Вечной Красоте в душах людей. Христос похерил
изреченную красоту — «и вот осталась нежность линий, и в нимбе пепельном чело», то
светлое молчание, невыразимая красота, которая сквозит в русской природе и в нашем
мужике в пору его юности и глубокой старости. Вглядывались ли Вы когда-нибудь в