Он перепряг коней гуськом, и мы потащились сквозь метель.
Спутник мой неожиданно развеселился:
— Считай, что приехали! Сейчас Григорьевка будет. В Ермаковск, как говорится, на одной ноге доскачем. А там и до Абакана ерунда остается. Через двое суток там будем. Н-нно, голубчики!
За перевалом непогода угомонилась, стало теплее, выглянуло солнце. Мы завалились в сани. Кони трусили неторопливой рысцой. Весело брякали колокольчики под дугой. А в ушах еще по-волчьи выла пурга.
В Улан-Удэ знали о моем приезде и должны были помочь добраться до Урги. Незадолго перед тем открылась авиалиния, но самолеты летали раз в десять дней при условии хорошей погоды. А погода ничего доброго не обещала.
Товарищи из Бурятского обкома поделились последним — дали свою автомашину, старенький «фордик», родного брата нашей «черной быстрой». Дали провожатого.
Укутанные в дохи, мы мчались на открытой машине, обшарпанной, будто обгоревшей на пожаре, но послушной водителю и готовой бежать без устали. Пересекли по льду реку Селенгу.
— До самой Кяхты дорога прямая, как стрела, — прокричал спутник.
Сопки, поляны, сосновый бор, просторная степь, плоскогорье, снова сосняк, березовая роща… День был прозрачный, солнечный. От яркого света слепило глаза. Я любовался окружающей местностью, сравнивая ее с пейзажами Тувы.
Пока ехали вдоль Селенги, поселки, почти не прерываясь, следовали один за другим. Не без зависти я заметил про себя, что народ здесь оседлый.
Вот и граница. Остановились у маленького домика таможни. Несложные формальности, и пограничники сдали нас с рук на руки двум монголам. Один из них был председатель малого Селенгинского хурала, другой — секретарь аймачного комитета партии.
Глава 14
Друг
К монгольской столице мы подъехали, когда солнце уже опустилось и оранжевые его лучи лизали сверкающие двускатные крыши старинных хуре.
Остановились в Тувинском полпредстве.
Встретил нас Карсыга. Тот самый «второй человек после министра иностранных дел», с которым мы, выпускники КУТВа, въезжали в Кызыл по возвращении из Москвы. Та же франтоватость, та же самоуверенность. Впрочем, давнишний знакомый кое в чем переменился к лучшему, пообтесался. Уже не хвастает так безудержно, как прежде. Скромности немного прибавилось, обходительности, серьезности. А в сущности он вовсе не плохой парень, Карсыга. Добрый, приветливый, заботливый. И в этот раз он постарался, чтобы после дальней дороги мы смогли хорошо поесть и отдохнуть.
С утра я собирался пойти представиться официально, но чуть свет в полпредство явился Элдеп-Очур. От радости и волнения я растерялся, а Элдеп уже летел ко мне с распростертыми объятиями. Мы обнялись, расцеловались.
— Извини, не мог встретить вчера. Очень неудобно получилось. Я только ночью узнал, что это ты приехал. Будить не стал. Ну, как добрался? Как живешь?
Он засыпал меня вопросами. Такой же шумливый, веселый, как и в Москве.
Вместе мы подошли к двухэтажному каменному дому ЦК МНРП. Здесь же размещалось и правительство. Никакой охраны. Поднялись в его кабинет.
— Садитесь, — сказал Элдеп, занимая место за столом. — Великий партийный хурал открывается через три дня. Вы имеете возможность за это время ознакомиться с достопримечательностями столицы. Если вы не будете возражать, я сам познакомлю вас с нашим городом.
Подделываясь под его официальный тон, я ответил:
— Сочту за честь… Но… вы, должно быть, очень заняты. Подготовка к хуралу.
Элдеп захохотал.
— Пошли!
Он потащил меня на улицу. В эту минуту никто бы не сказал, что Элдеп-Очур — секретарь ЦК партии.
— Мы не можем терять ни минуты, — шумел Элдеп. — Не зря же нас учили в КУТВе: время — золото!
…Улица за улицей мелькали перед глазами. Школа. Больница. А вот старая часть города, хуре. Сновали ламы и их ученики — хувураки с перекинутыми через плечо шелковыми полотнищами, в конусообразных шапках. Нетрудно было определить, что все они, судя по ленивой походке, говоря по-русски, бьют баклуши.
Улочки в этой части города были узкие, за каждым углом валялись груды мусора и нечистот. Воздух был спертый.
— Пусть только пройдет хурал, — нахмурился Элдеп-Очур. — Разделаемся с ними.
Мы заглянули в самый большой храм. Высота дугана метров десять. Пол из белой глины. Всюду виднелись изображения богов, нарисованных на полотне, изваянных из бронзы, со страшными рожами. От множества этих страшилищ рябило в глазах. Молящиеся обходили трехметрового медного болвана и в отверстие на спине клали приношения — золото, серебро и кадак-самбаи — специально «для бога» придуманные дары из шелка, меха…
— Сколько лет глотает — и никак не насытится! — заметил Элдеп.
— А куда же девается все, что туда суют?
— Служитель снизу подбирает. Если что-нибудь ценное, верховные ламы: камбылары, соржулары — себе берут, остальное поступает в монастырское хозяйство. Бездонная бочка — этот бурган-башкы!
Выйдя из хуре, мы облегченно вздохнули, В северной части города находились торговые улицы. Здесь было немало государственно-кооперативных магазинов, но все-таки основную массу составляли торговцы-частники. Монголов среди них было мало — все больше китайцы-ростовщики.
— Пока у нас еще почти нет крупных предприятий, — объяснял мне друг. — Несколько кустарных артелей, машиноремонтная мастерская да две-три кузницы — вот и вся столичная промышленность!..
Прогулка наша основательно затянулась. Но мы не просто бродили по улицам. Знакомя меня со своей столицей, Элдеп-Очур как бы совершил со мной экскурсию по повестке дня партийного съезда. Передо мной с предельной четкостью была развернута программа партии — борьба с остатками феодализма и всевластьем буддистов, неотложные задачи в области промышленности, строительства, торговли, развития культуры…
— Дороги наших республик одинаковы. Задачи — близки. Пример Советского Союза перед глазами, — подвел итог Элдеп.
Я горячо поблагодарил друга.
…Мог ли я предполагать, что это была, по существу, последняя наша встреча. Нет, мы еще не раз виделись в дни работы съезда, но это были короткие, мимолетные и чисто деловые свиданья. Такого, как этот день, когда мы были просто добрыми друзьями, когда молодость и энергия были для нас тем, что еще не умеешь оценить по-настоящему, а высокая ответственность, возложенная на нас, не отягощала плечи, — судьба нам больше не подарила.
Я оказался в Улан-Баторе лишь через десять лет, в 1940 году. Эддеп-Очур был тяжело болен. Он уже не вставал с постели. Участвуя в подавлении восстания феодалов, Элдеп попал в аварию, вернее — в ловушку. Машина, на которой он ехал, свалилась в замаскированную яму, вырытую на дороге. Элдеп сломал позвоночник.
Я пришел к нему. Обложенный подушками, он полусидел. Вид у него был изможденный. Щеки впали, глаза ввалились. А улыбка была прежняя и взгляд тот же — молодой, озорной. Казалось, сейчас он вскочит, облапит так, что кости затрещат… Увы, только казалось.
— Говорить долго нам не разрешили.
— Что поделаешь! — сокрушался Элдеп. — Надо слушаться. Поправлюсь — обязательно к тебе приеду. Надо же нанести ответный визит!
Не поправился. Не приехал…
Глава 15
Мятеж
Съезд проходил в огромной юрте наподобие теперешних цирков-шапито. Потолок подпирало бесчисленное количество столбов. Наверху, посередине, — единственное окно. От зала-амфитеатра разбегались коридорчики, в которых были расположены маленькие комнатки-раздевалки. В задней части юрты стояла низенькая сцена. Дощатый пол ходил ходуном, будто канатный мост, и скрипел под ногами, как бы осторожно ни ступали. Да и все сооружение качалось и скрипело от ветра. Казалось, оно вот-вот развалится.
Но, несмотря на внешние отличия, многое: в выступлениях делегатов, в их разговорах между собой, в повестке дня хурала — напоминало наш съезд. Много было общего. Казалось, наш большой разговор в Кызыле продолжили здесь. И в то же время все, что я слышал, как-то по-новому освещало нашу жизнь, наши тревоги и заботы, заставляло задумываться над тем, что у себя, дома, ускользнуло от внимания.