— Кто это? — спросил я у соседа.
Оказалось, что молодого арата зовут так же, как нашего шофера, — Дажи. Слушая его, многие согласно кивали головами.
Нельзя было терять такой момент, и я вышел на круг. Я прямо сказал, что руководители хошуна искажают линию партии и дают оружие в руки врагов революции. Разве в кежеге дело? Когда араты научатся грамоте, они сами разберутся, нужно им или не нужно отращивать косы. А сейчас наши враги закричат, зашепчут: сегодня вам отрезали косы, а завтра снимут тувинскую одежду, а после и жен отберут… И предложение товарища Донгурака об изъятии скота у аратов тоже вредно для дела революции, Если мы его примем, то признаем всех аратов феодалами. И еще я сказал, что не годится под видом собраний классовой борьбы отрывать от работы на много, дней трудовой народ и не годится резать народный скот. От имени ЦК я потребовал прекратить это.
Донгурак кивнул кому-то головой.
И тут же поднялся Частып.
— Весь лишний скот надо отбирать, и никаких разговоров! — закричал он. — Мы до революции голодали. Хватит! Много скота сейчас режем? Мы собрались для большого дела, и нечего нам пояса подтягивать. Сколько надо резать скота, столько и будем резать. Собрание должно быть сытым! А этот представитель, который выступал тут, он держит руку баев. В нем еще надо разобраться. Правильно сказал тарга Донгурак: всем оставить по двадцать пять голов! И нечего тут разговаривать!
Они здорово подготовились! «Зачем повестка, зачем доклад? — вспомнились слова Донгурака. — Пусть говорит, кто хочет». А говорили только те, кого взглядом или жестом вызывал на круг секретарь.
Поддержанный сообщниками, Донгурак приободрился.
— Много не скажу, — подвел он итог. — Правы наши партийцы. Поэтому не будем тянуть. Примем такое решение: в целях уничтожения частной собственности мы, партийцы Улуг-Хемского хошуна, призываем аратов всей Тувы осуществить конфискацию излишков скота. Количество его не должно превышать двадцати пяти голов у одной семьи.
— Нельзя принять такую резолюцию, — возразил я. — Она противоречит политике нашей партии! У Дажи заберем все лишнее и у Сонам-Байыра тоже. Как будто справедливо. А на деле не так. Сонам-Байыр даже и не знает, сколько у него скота. Он хитро рассовал его по своим батракам, пастухам да фальшивым «родственникам». Замаскировался. У него и у таких, как он, вы ничего не заберете. А заберете весь скот у самых бедных аратов. Ведь так же будет? И вы это знаете. Что же вы делаете?
Я чувствовал: люди готовы меня поддержать, но чего-то боятся. Чего? Я уеду, а им жить…
При голосовании предложение Донгурака прошло с небольшим перевесом.
Я еще поспорил с руководителями хошуна, но получил от них кличку правого уклониста, с тем и уехал. Богданов отправился со мной. Санча остался.
На этот раз «черная быстрая» почти не капризничала, и Дажи доставил нас в Кызыл целыми и невредимыми.
Сразу по возвращении я пошел к Пюльчуну.
Никогда не видел я нашего генерала таким озабоченным и расстроенным.
— Беда, беда!.. Вовремя ты приехал. Сегодня заседание ЦК. Подготовься. Будешь выступать. Расскажи все, как было.
Не успел я набросать в записной книжке маленький конспект, не успел собраться с мыслями, как позвали в кабинет Шагдыржапа. Там, кроме генсека, были Чурмет-оол, Дондук, Соян-оол, Сандык.
Пюльчун тихо перемолвился с Шагдыржапом. Генсек взглянул на меня.
— Давайте сначала послушаем сообщение нашего представителя на собрании по классовой борьбе в Улуг-Хеме. Давай, Тока. Только не тяни.
Волнуясь, сбивчиво доложил обо всем, чему был свидетелем.
— Кежеге режут. Насильно! Скот режут. Каждый день — десятки волов, пять-шесть кобылиц, сотни овец идут под нож. Хуже грабежа!
— Везде скот режут, не только в Улуг-Хеме. Я только что приехал из Чадана — там то же самое. И никакого грабежа тут нет. Этот паренек горяч немного. Преувеличивает! — Чурмет-оол захохотал.
Его смех подстегнул меня:
— Новую жизнь нельзя распространять с помощью ножниц! Комитетчики во главе с Донгураком никакой работы среди аратов не ведут. Окружили себя людьми, которые любят только поесть да выпить. Ни о каких задачах партии они не думают, а поведением своим только развращают молодежь. По каким законам они действуют? Кому на руку такая жестокость? Донгурак первый голову под ножницы подставил — герой! Это называется де-ма-го-гия!