Голос у мальчишки звенел. Это был прирожденный оратор!
Самбудин вытер глаза кончиком галстука и, с трудом выговаривая русские слова, ответил:
— Большое спасибо! Обязательно сберегу этот галстук моей дочери…
Выступали и другие гости. Говорили каждый на своем языке — по-русски не решались. Переводили не все, но, в общем, всем было понятно и без перевода, какие добрые чувства вызвала эта встреча с детьми.
Целый день провели мы в лагере. Веселились, играли с пионерами, вместе пели русские песни — «По морям, по волнам», «Дуня, Дуня, Дуня я…».
На обратном пути я потихоньку спросил Самбудина:
— Ты чего плакал?
— В Африке остались жена и дочь — такая же, как этот мальчишка. Не видел уже два года с лишним… Не знаю, живы или нет. Я шел через несколько стран, чтобы попасть в Москву. Мне надо много знать. А что плакал — это не слабость. Это от радости, от восхищения.
* * *Большинство студентов очень слабо знали русский язык. Но кое-кто вдруг стал делать поразительные успехи. Секрет скоро открылся. Оказалось, наши парни стали ходить вечерами на станцию, где знакомились с русскими девушками. Пример вызвал бурное подражание. Теперь вечерами Малая Удельная пустовала. Все устремлялись «изучать русский язык на практике».
На очередном концерте огромный успех имела новая частушка:
Каждый вечер, как стемнеет, Вся Удельная пустеет. Парни к станции стремятся, Русским языком заняться…День ото дня становилась теснее наша разноплеменная коммуна. Мы лучше узнавали друг друга, ближе сходились. Наконец-то все «нашли общий язык» — людей разных национальностей и рас объединяла, организовывала, сближала русская речь. И мы старались (не только вечерами!) как можно лучше выучить ее. Все разговоры между собой, все шутки, игры, песни — только на русском! И в программах самодеятельности национальные песни часто сменялись русскими, которые пели все хором.
Жизнь наша протекала в строгом порядке: все было предусмотрено режимом дня. Критиковали за малейшее нарушение правил. Больше всего доставалось от старосты коммуны — Зареса. На снисхождение его нечего было надеяться, будь ты хоть самый лучший друг!
…Однажды и я опоздал с вечерней прогулки.
Ее звали Шурой. Она выросла в детском доме, жила на станции Удельной. Училась в девятом классе. В старом вылинявшем ситцевом платье и сандалиях, коротко стриженная, с веснушками… У нее был очень хороший характер, и мы сразу стали друзьями.
В тот вечер мы долго бродили. Медный месяц высветлил петляющую между сосен дорогу. Шура очень походила на Веру, хотя внешне они и разнились. Об этом я ей и рассказывал. Не помню, в который уж раз, вышли к станции. Остановились возле ее калитки — Шура по одну сторону низенькой оградки, я по другую. Расставаться не хотелось.
— Давай еще погуляем, — предложил я. — Время есть. Я потом тебя провожу…
— Нет, — сказала она. — Возвращайся, Тока. Скоро у вас звонок зазвенит, как у первоклассников.
И засмеялась.
А мне так не хотелось уходить!
— Ну чего ты меня гонишь? Время еще детское…
— Я о тебе беспокоюсь. Вы же, как дети, — ни шагу без звонка! Вас, наверное, и гулять-то по звоночку отпускают?
— Когда я девушек целую, звонка не жду! — выпалил я и внезапно обнял ее, притянул к себе, поцеловал.
— Вот, видишь…
И вдруг — трах! Щека моя запылала. Пока я приходил в себя, Шура повернулась и ушла. И в это время долетел звонок: Зарес дал сигнал отбоя.
Что делать? За девушкой бежать — ее уже след простыл. В лагерь возвращаться — сердце ноет сильней, чем щека… Поплелся к Малой Удельной.
Зарес зазвонил еще сильнее.
Я шел и ругал нашего старосту на чем свет стоит.
Возле дачи ребята окружили Зареса и пели про него частушку. У меня немного отлегло: не один я опоздал.
— Перестаньте петь! — кипятился Зарес. — Все уже спят.
Парни не унимались.
Зарес махнул рукой:
— Я вот вас, голубчиков, продерну, как следует, в стенгазете!
И продернул. И мне тоже досталось, хоть я и не пел частушку.
* * *Как-то нам сообщили:
— Поедете отдыхать.
— Отчего отдыхать? Зачем отдыхать? Куда ехать?
— На курорт. На Черное море.
О других не скажу, но нас, тувинцев, это известие в общем-то оставило равнодушными. Черное море звучало точно так же, как Малая Удельная. Ясно было одно: куда-то повезут. Наша бы воля, так и не поехали бы никуда. Что может быть лучше нашей дачи, нашей станции?