— Николаха, держи рюкзак! Держи! Гибель!
Мой земляк, такой же восемнадцатилетний, Николай Мизненко никогда не расставался с туго набитым трофейным рюкзаком, покрытым сверху рыжей телячьей кожей, шерстью наверх. Никто из нас не имел даже простого вещмешка — все солдатское богатство умещалось в кармане — и потому над запасливостью Мизненко всегда подтрунивали.
— Погибаем! Ой-ой-ой! — дико орал Иван, давясь смехом.
Мизненко с выпученными от страха глазами ошалело метался по крыше вагона. Крепко прижимая к себе тугой рюкзак, он затравленно искал безопасный угол, но неумолимо приближавшийся провод с такой притиркой царапал крыши, что увернуться от него было невозможно.
Все с затаенным вниманием смотрят на трухнувшего Мизненко, боясь самого худшего. Вот провод ближе, ближе… Николай замер в позе боксера, ждущего удара. Прыжок! Короткая ожесточенная схватка. И все кончено… Мизненко обессиленно сидит на крыше, а рюкзак, мелькая рыжей шерстью, прыгает по камням далеко внизу, у самой речки…
Однако, черт побери, не так уж безопасно ехать на крыше вагона. Еще, чего доброго, свалишься вниз или стянет проводом, как тот рюкзак. Не говоря уж о том, что стрелять по нас из придорожных кустов можно без промаха.
Притихли ребята, не спят, настороженно оглядываются по сторонам. Но вокруг такая благодать, так безмятежно ласково светит солнце, что напряжение спадает, легкое покачивание убаюкивает, и я засыпаю сладким блаженным сном.
Просыпаюсь от какого-то шума и странного, тревожного гудка паровоза, вдруг прервавшегося, словно его чем-то придушили.
Что происходит, осмыслить не успел. Только увидел, что дорога вдруг уперлась в отвесную каменную скалу с черной закопченной дырой, откуда клубами валил густой дым. Дыра огромной пастью поглощала вагоны. Почему-то казалось, что сразу же за сводами пасти вагоны вместе с людьми летели куда-то вниз, в какую-то преисподнюю и там бесследно исчезали.
Прыгать! Прыгать, пока не поздно! Уже проглотило половину эшелона вместе с ребятами. Ближе, ближе черная пасть… Метнулся на край крыши. Мелькнула перед глазами каменистая обочина. Страшно! Разобьюсь…
— Тонне-ель! — протяжно несется откуда-то издалека.
В тот же миг оглушил, вжал в крышу вагона дикий грохот. Неистовый шум, свист, скрежет и лязг железа несся со всех сторон, словно вагон выехал в огромное жестяное ведро, по которому изо всей силы колотили палкой, обдавали струей сжатого воздуха и качали из стороны в сторону. Кромешная темень. Дымное удушье…
Первая мысль — стянет! Стянет чем-нибудь с крыши, под колеса, которые глухо и ритмично выстукивали где-то внизу. Расплющит, раздавит в лепешку… Плашмя вытягиваюсь поперек вагона и всем естеством чувствую, что где-то совсем рядом, над самой спиной, проносятся какие-то крючья, острые выступы скал, обрывки проволоки. Вот-вот заденет и…
А еще чувствую, что задыхаюсь. Словно окунулся головой в дымоходную трубу. Ни глотка воздуха! Еще минута — и все будет кончено. Лихорадочно ищу спасения. Приходит мысль, что внизу дым реже. По-пластунски ползу в торец крыши, нащупываю руками железную скобу. Одну, вторую… По этой лесенке спускаюсь до самых буферов и чувствую, что спасен — дышать легче.
Совсем рядом ритмично стучат колеса. Но это уже не страшно. Руки мертвой хваткой держатся за скобу…
А через минуту вновь ярко засветило солнце, дохнуло в лицо такой удивительно чистой свежестью, что слегка закружилась голова, и чтобы не свалиться под колеса, я осторожно и медленно полез на крышу.
Вскоре эшелон остановился на маленьком пустынном полустанке, и мы узнали, что дальше он не пойдет. Собрались у паровоза. Все закопченные, грязные. Подсчитали потери. Они оказались невелики: кроме рюкзака Николая Мизненко с рыжей телячьей шерстью, стянуло одну шинель и разорвало рубаху на спине Ивана.
Почему-то именно потеря рюкзака всех необыкновенно развеселила.
— Как же, Николаха, ты теперь до Берлина дойдешь без припасов-запасов? — как всегда первым начал подшучивать Иван Подвыженко.
— Отстань! — злится Мизненко, и от этого хохот еще громче.
— А знаете, братва, — уже серьезно начал Подвыженко, — сегодня первый раз я на поезде проехал. И сразу столько приключений…
— И я, — улыбается щербатой улыбкой сержант Игнатовский.
— Я тоже.
— И я впервые.
И, к удивлению, оказалось, что все в этой необычной команде, за исключением Мизненко (его отец был знаменским железнодорожником), сегодня впервые в жизни ехали на поезде.