Я чувствую, как по временам Женя судорожно вздрагивает всем телом, слышу ее глубокое, прерывистое, как стон, дыхание. Мне хочется знать, о чем она думает, какие испытывает чувства, что ее так волнует и тревожит. Догадываюсь, вижу, что не осточертевший вой снарядов и дробный перестук пулеметов волнует Женю, как, впрочем, и меня и, наверняка, всех здесь сидящих, а вот этот нежный скорбный взгляд влюбленных в минуту расставания, их желание долгожданной встречи на мосту реки в шесть часов вечера после войны.
Неожиданно где-то впереди над притихшими рядами послышался приглушенный женский плач. На него никто не обратил внимания, мы даже не поняли — наяву ли это или в кино.
Ярко засветился белый экран. Сильнее застрекотал и умолк киноаппарат. Ослепительно вспыхнула вверху лампочка, вырвав из темноты сотни солдатских голов. Кино кончилось. А зрители еще сидели, не шелохнувшись, как завороженные, в отрешенном оцепенении. И лишь в средних рядах билась в судорожном рыдании Дина.
Майор, опасливо косясь по сторонам, заботливо поддерживал ее под руку, что-то тихо и властно шептал на ухо. Но Дина рыдала все громче, отталкивая Степанова локтем, отворачиваясь от него…
Мы возвращались из кино той же дорогой, и за весь путь никто не проронил ни слова. Жени с нами не было. Она ушла одна, чем-то расстроенная, молчаливая и грустная.
На второй день совсем неожиданно наша пулеметная рота по тревоге отправлялась на фронт. Сборы были недолги — и вот уже мы стоим плотными рядами на зеленой лужайке с тугими скатками через плечо, с новенькими вещмешками за спиной. Ярко светит высокое полуденное солнце. Медленно и величаво плывут по небу белые ватные облака. С поймы Дуная тянет прохладный ветерок. О чем-то говорит на пригорке майор Степанов, что-то доброе желает нам на прощание, дает какие-то напутствия. Молча, в задумчивости стоят рядом с ними провожающие нас штабные работники. Видим среди них Олю и Дину. Золотом сверкают начищенные до ослепительного блеска мятые трубы духового оркестра. Мы, кажется, внимательно слушаем майора, но почти ничего не слышим. Я всматриваюсь в гурьбу штабных работников, незаметно оглядываюсь по сторонам. Не видно Жени…
Неужели не пришла проводить? Неужели мы ее больше не увидим?
Замечаю тот же немой вопрос в глазах моих товарищей, их затаенную грусть и глубоко спрятанное волнение.
Не пришла…
Торжественно, громко и слаженно запели медные трубы оркестра. Глухо ухнул барабан. Вздрогнул, качнулся строй, и вот уже размеренным потоком ровно поплыл по ухабистой фронтовой дороге.
Вот и поворот, за которым навсегда скроется этот незнакомый мне венгерский городок, который почему-то стал таким необыкновенно дорогим и откуда не хочется уходить.
Не выдерживаю, оглядываюсь. Из-за крайних домов на пригорок, где оркестр все еще выводил торжественно-грустную мелодию «Прощания славянки», бежала Женя. Остановится на миг и снова бежит… Вот уже на самом взгорке. Высоко подняла над головой пилотку, что-то кричит. Да разве услышишь…
Уже не помню, как дошли до меня на фронт слухи, что вскоре после нашего ухода Женя подговорила Дину, и они вместе сбежали на передовую. Будто воевали в одном пулеметном расчете.
СЛАДКАЯ ДОРОГА
Пулемет с каждым километром становился все тяжелее. Сначала мы несли его разобранным по частям. Гриша Бондаренко, как и полагается наводчику, взял самую ответственную и деликатную часть «максима» — тело. Было слышно, как в ребристом кожухе этого самого тела хлюпала вода, предназначенная для охлаждения ствола, и что-то мягко, в такт шагов, позвякивало в хитроумных внутренностях замка. Путаясь в длиннополой, недавно полученной в запасном полку новенькой шинели, Гриша негромко чертыхался:
— Ну и жарко. А в пулемете словно прибавилось пуда полтора… Может, отдохнем?
Отдыхать было некогда. Наш стрелковый батальон уже выдвинулся на передовую и еще ночью занял оборону в непосредственной близости от противника. Моему пулеметному расчету приказано догнать батальон нашего 224-го гвардейского стрелкового полка, найти командира роты лейтенанта Корсунова и поступить в его распоряжение. Мы должны усилить поредевшую за последние дни цепь стрелков.
Братья-близнецы Иван и Василий Ищенки — высокие, светловолосые парни, шагали молча. Один из них сутулился под двухпудовым станком, маленькие кованые колеса которого удобно расположились по бокам его узкой согнутой спины. Другой нагрузился тяжелым стальным щитком и двумя полными коробками с патронными лентами.