— Где набрал?
— А вон, смотрите. Специально для нас кто-то приготовил.
На чистом, подметенном свежими ветрами, вымытом весенними дождями асфальте, сколько хватал глаз, белели кусочки сахара. Словно кто-то нарочно разложил их через равные промежутки. Десять — пятнадцать шагов — кусочек рафинада, еще столько же — опять сахар…
Запахло какой-то таинственностью. Появились сомнения. Закрадывалось подозрение. А вдруг сахар отравленный? А может, враг специально разбросал его, чтобы вот так я подобрал, съел кусочек и — хана?..
Бондаренко только посмеивался и продолжал хрупать белоснежные квадратики.
— Чепуха! Не выгодно врагу травить нас сахаром. Дело тут проще простого. Ночью к нам, на передок, доставляли еду. Какой-нибудь раззява-повар или старшина-растяпа в темноте не заметил, что развязался мешок с сахаром. Вот его и вытряхивало понемногу.
Пожалуй, так оно и было. Днем по этой дороге не проедешь — накроют, а ночью проскочить можно. Вот кто-то и натрусил нам сладостей, словно заманивая на передовую.
Теперь уже был наш черед набивать карманы сахаром. Выскакивали на дорогу, наперегонки мчались к очередным белым кусочкам, которых становилось все больше и больше. Скорее! Скорее! Разгорелся какой-то веселый бесшабашный азарт, подстегнутый молодым озорством и холодным ознобом смертельной опасности.
Совсем недалеко разорвался снаряд. Высекая огонь, брызнула по асфальту пулеметная очередь. Прошелестела и оглушительно рявкнула на вершине дерева неприятельская мина. Это уже предназначалось нам. Дольше испытывать судьбу не стоило.
— Уходите с дороги! — кричу во всю мочь. — Хватит бегать! Убьет!
— Еще разок! — метнулись братья-близнецы за новыми кусочками сахара.
Бум! Та-та-та… Едкий дым горелой взрывчатки першит в горле, тонкий свист проносится над головой совсем рядом.
Оставив дорогу, движемся теперь только по зелени посевов и черной, вязкой пахоте.
После полудня расчет занял свою позицию на левом фланге роты, там, где указал нам лейтенант Корсунов. Тот день оказался по-настоящему жарким, хотя бой шел, как говорится, местного значения. Отбиваем у фашистов небольшую высотку, поддерживаем огнем атаку стрелков. Отразили фланговую контратаку противника. Меняли огневые позиции. Где перебежками, а где по-пластунски. Долго вели огонь на подавление вражеского пулемета на окраине кладбища, рядом с той же дорогой, на которой утром собирали сахар — она уходила в расположение гитлеровцев.
Уже под вечер, когда стрельба с обеих сторон стала постепенно затихать, мы еще раз сменили огневую позицию. Надо было установить пулемет под бревенчатым мостиком на полевой дороге и там остаться на ночь.
— Ну, Гриша! Поднажали!
Под щекой Бондаренко — крутой бугорок. Сладко причмокивают губы. Сахар у него не кончается.
— Еще раз! Вон к той канаве! Взяли!
Толкнул Гриша пулемет, ткнулся головой в траву, молчит.
— Еще немного! Взяли, Гриша!
Молчит Бондаренко.
— Гриша, что с тобой?
Не отзывается. Смертельная бледность растекалась по его лицу, лоб покрылся обильной росой.
Разрывная пуля начисто срезала Грише локоть правой руки. Лохмотья шинели, мелкое крошево костей. Как же перевязать тебя, дружище? Отрезал рукав шинели, рубахи.
— Гриша, есть у тебя бинт?
Чуть слышно шепчет:
— В кармане…
Посыпался в грязь сахар. Вот и пакет со стерильным бинтом.
Удивительно устроена память человека, а еще удивительнее — сам человек. Запомнился мне адрес Гриши, и уже после войны я написал ему письмо. Остался ли жив дружок?
Быстро откликнулся Бондаренко. Жив неунывающий весельчак и балагур Гришка! Руки нет. Да об этом он только раз и упомянул. Подробно вспоминал другое:
«А помнишь, как мы шли по сладкой дороге? Один кусок сахара возьмешь, а впереди другой, а там третий…»
В АВСТРИЙСКОМ ГОРОДКЕ
На руках переносим пулемет через кучу битого кирпича, вбегаем в небольшой, вымощенный булыжником двор и с ходу развертываем «максим» в сторону улицы.
— Заряжай! Давай по окнам второго этажа вон того дома! — кричу наводчику Манженко и ложусь рядом с пулеметом.
Иван торопливо продергивает ленту, дважды стучит рукояткой замка и посылает длинную очередь по серому трехэтажному дому, стоящему у перекрестка. Хорошо видны пыльные фонтанчики выбитой штукатурки, ровная строчка темных пятен вдоль стены.
— Выше! Выше бери!
Манженко делает поправку, жмет гашетку и медленно ведет стволом через весь особняк. Вот теперь хорошо! Бронебойно-зажигательные, вперемежку с трассирующими, пули тонкими огненными иглами впиваются в стены, в темные провалы окон. Оттуда стреляют по нас вражеские автоматчики. Минуту назад из окна этого дома ударил фаустник, и подбитая им тридцатьчетверка густо дымила посредине заваленной кирпичом и камнями улицы.