— Признаться вам, — сконфузился собеседник, больше не удивляясь осведомленности следователя, — я перед тем в вокзальном ресторане пару стопок пропустил, а в дороге задремал. Укачало меня. Кольку Свирина я видел, заметил, что под мухой он был здорово, но проглядел, как он в тамбуре оказался. Проснулся от резкого толчка, даже носом о противоположное сиденье стукнулся. Оказалось, стоп-кран сорвал односельчанин наш, фамилию его сейчас запамятовал. Переехал он потом от нас, когда жена у него померла. Смотрим с ним — в тамбуре фуражка лежит Колькина, а больше подозрительного ничего. Выпал он по собственной глупости.
— Спасибо вам большое, Архип Никитич, — поблагодарил его Вячеслав, протягивая руку. — Думаю, не стоит напоминать о необходимости полнейшего молчания.
— Конечно, конечно, меня Позднышев уже предупреждал. Я не из болтливых.
Он суетливо вытер ладонь о штанину широченных брюк и только после этого уважительно попрощался.
Вершинин погладил конверт, посмотрел на свет, даже понюхал и вновь положил на стол, не решаясь вскрыть, затем взял его и пошел советоваться с Сухарниковым.
— Повезло вам, как в лотерею машину выиграли, — засмеялся тот и так же, как Вершинин, внимательно осмотрел письмо.
— Будем вскрывать? — спросил Вячеслав, громко щелкнув ножницами.
Не отвечая, Сухарников позвонил одному из старших следователей, у которого находились практиканты, и пригласил двух из них понятыми. Когда те подошли, он достал из ящика стола электрический чайник и включил его. Через пять минут чайник зашипел, еще минуты через две крышка его стала весело подскакивать, а из носика ударила тугая струя пара. Подставив под нее конверт заклеенной стороной, Сухарников затем пластмассовым ножом быстро вскрыл его. Внутри находился свернутый вчетверо лист серой бумаги. Тем же корявым почерком, что и снаружи, на нем было выведено следующее:
«Здравствуй, сынок Федюня. С поклоном к тебе твоя неутешная мать. Жду тебя не дождусь, глазыньки все повыплакала, не глядят. Поди, не узнаю тебя при встрече, сколь годков-то прошло. Все тебя тут забыли, окромя Лидиных родственников, давеча приезжали, спрашивали, хотят повидаться. Береги себя. Храни тебя господь. К сему твоя мать Прасковья».
— Вот тебе и забитая старуха! — ахнул Вершинин. — Такую шифровку соорудила. Про родственников вроде невзначай сказала, а потом фразочка: «Береги себя». Непосвященный подумает: от болезни, от несчастного случая, а на самом деле от милых Лидиных «родственников», то есть от нас.
— Нужда еще и не то заставит сделать, — улыбнулся в ответ на эту тираду Сухарников и, подумав некоторое время, добавил: — Письмо сфотографируем, а затем отправим в колонию.
— Зачем? — удивился Вячеслав. — Насторожим Беду раньше времени. Не лучше ли потом — сразу, неожиданно поставить перед фактом?
— Думаю, нет. И вот почему. Дней через пять-шесть Купряшин письмо получит, мы позаботимся доставить его без промедления. До конца срока ему останется недели три, но он не будет спокойно сидеть и просто дожидаться, а предпримет какие-то активные действия, которые окажутся нам на руку. Он не забыл про пистолет, у него наверняка были сообщники, ему надо их предупредить. В общем, какие-то серьезные шаги он, безусловно, сделает, и наша задача их не только не пропустить, но и использовать в интересах следствия.
Взяв письмо, Вершинин отнес его в фотолабораторию, и лаборант через полчаса сделал ему несколько приличных копий. Здесь же они вдвоем аккуратно вложили письмо в конверт и заклеили.
Поднимаясь на второй этаж, Вячеслав столкнулся с Дмитрием Корочкиным. С их последней встречи прошли лишь сутки, а его трудно было узнать. В теплой, несмотря на жару, стеганой телогрейке, ссутулившийся, с глубоко запавшими глазами, он переминался с ноги на ногу, пряча за спину тощий вещмешок. Вершинину почудилось даже, что он обознался, и, лишь приглядевшись повнимательней, понял, что не ошибся.
— Я к вам, гражданин начальник, — глухо сказал Корочкин.
— Заходите, — сдерживая волнение, произнес Вершинин.
Поставив вещмешок в угол кабинета, Корочкин топтался на месте, не зная, с чего начать. Видимо, решившись на серьезный шаг, он в последнюю минуту заколебался. Именно поэтому Вячеслав молчал, предоставив ему самому принять нужное решение. Слышно было, как царапала оконную раму сухая ветка.
— Я пришел все рассказать, — глухо произнес наконец Корочкин и долго откашливался в кулак. — Ничего скрывать больше не буду. Пусть отсижу, но вернусь чистым.