– Да. Я вещь. Наконец-то слово для меня найдено.
Превращение трепетной романтической барышни в циничную особу потрясало куда больше, чем последовавший за ним выстрел и вопль: «Так не доставайся ж ты никому!» В сущности, Лариса умерла в тот самый миг, когда сказала: «Да. Я вещь», и с тем же спокойствием, почти бесстрастно, не удостаивая даже презрением, объявила незадачливому жениху:
– Уж если быть вещью, так очень дорогой. Пошлите ко мне Кнурова.
А может быть, запоздало догадался Герман, она была мертва еще в первом акте. Обречена – уж точно. Может быть, таков был режиссерский замысел – сделать Паратова ничтожным позером? Чтобы с самого начала было видно, что надежда Ларисы на любовь и избавление от маменькиной ферулы несбыточна и несостоятельна?
После спектакля актерам устроили овацию, а они вытащили на сцену режиссера. «Вот он смог бы сыграть Паратова», – мелькнуло в голове у Германа. Режиссер был очень хорош собой, но нисколько не рисовался, в отличие от актера, старался держаться позади и подталкивал исполнителей к авансцене.
– Откуда ты знаешь эту Нину? – спросил Герман, пока они стояли в очереди в гардеробе.
– Ее Этери знает. У Нины ателье на Покровке, а при нем магазин. Когда ты купил мои картины, я туда пошла и… Вот это у нее купила. – Катя застенчиво потянула за рукав черного шелкового свитера. – Это ее дизайн.
– Благослови ее господь, – с чувством проговорил Герман. – Она свое дело знает.
– Оказывается, я ее и раньше знала, – задумчиво продолжала Катя, пока Герман помогал ей надеть новое элегантное пальто, купленное, разумеется, под нажимом и руководством Этери. – И ее, и эту Тамару, подругу ее. Ну, блондинку. Мы жили по соседству и в одну школу ходили, только я на пару лет старше, вот и не отложилось. Знаешь, как это бывает, когда в школе учишься? Знаешь одноклассников, ну, может, из параллельного класса кого-нибудь, а всякую мелюзгу не замечаешь. Ну а теперь мы встретились и выяснили, что давно знакомы. А ты откуда знаешь эту милую женщину – Нелюбину? Она мне ужасно понравилась.
– Она – банкир, – ответил Герман. – Я у нее в банке кредиты брал. Ты права, она очень милая. Но в банковском деле просто зверь, – добавил он с улыбкой. – И мужа блондинки я тоже знаю, он адвокат. А ты, значит, пересекалась с самой королевой Юламей?
– Заочно, – пожала плечами Катя. – Я же не знала, что это она мою картину купила!
– Интересно, откуда у нее такое имя?
Катя насупилась.
– Если тебе интересно, найди ее в Интернете. О ней много разного написано. Мне, честно говоря, не хочется это обсуждать.
– Ладно, меня тоже не волнуют сплетни. Просто она такая необычная…
– Ее называют «внучкой фестиваля». Ты же видел ее мать. Какая красавица! Вот бы ее портрет написать…
– Ее или матери?
– Обеих, – улыбнулась Катя. – Они обе хороши, каждая в своем роде.
Они шли к машине, увлеченные разговором, и не заметили следующую за ними тень. Проводив их до машины, тень что-то еле слышно проговорила в рацию и исчезла. А на выезде из улицы с односторонним движением за джипом Германа тронулась другая машина и проводила до Большого Афанасьевского переулка, где он обычно парковался на ночь. Новая тень, прижимаясь к стенам домов и не производя никакого шума, проследовала за ними к галерее на углу Арбата и одного из переулков, а когда они вошли, растворилась среди других теней осенней ночи.
Герман остался на ночь, но ушел очень рано, еще затемно: ему предстояла деловая поездка в Казахстан. Простился нежными поцелуями – только Катю ему сладко было целовать за всю его жизнь! – и велел ей возвращаться в постель и еще поспать, хотя она порывалась дать ему что-то с собой в дорогу.
– Я тебе пирожков испекла. Твоих любимых – с мясом и с грибами.
– Ладно, давай.
– И еще хочу один рисунок тебе показать, – сказала она. – Это я… к мундиалю придумала, к чемпионату мира по футболу.
– Отсканируй и перекинь мне на сервер, сможешь? У меня ноутбук с собой, я посмотрю.
– Легко. Это компьютерный рисунок, ничего сканировать не придется.
– Вот и отлично. А сейчас поспи, еще ночь на дворе.