Закусывать Голощапов любил нарезанной тонко, как папиросная бумага, ветчиной или бужениной, на которую щедро накладывал хрену, мелко нашинкованного луку и чесноку, и, свернув трубочкой, прямо пальцами отправлял в рот. После этого от него шел такой выхлоп, что впору было объявлять газовую тревогу, но приходилось терпеть.
Голощапов одним духом махнул сто пятьдесят граммов водки, крякнул, закусил бужениной с хреном и откинулся на спинку кресла.
– Что ты там базлал насчет работы вбелую?
– Ну, о ювелирке я уже сказал. Можно здорово погореть. Теперь зарплата. Мы все получаем в конвертах. Пора переходить на белую зарплату…
– Вот еще! – возмущенно фыркнул Голощапов. – Налоги платить? Вот они у меня получат! – И он показал Герману здоровенный кукиш. – Они меня больше дурили, чем я их.
– Ну, как хотите. Мое дело предложить, ваше дело отказаться. – Герман встал. – Разрешите, я пойду, Аркадий Ильич?
– Погоди, погоди. Вот торопыга… Объясни мне, старому дураку: на кой ляд мне платить налоги?
– Это только кажется, что вы экономите, не платя налоги. На самом деле вы тратите на взятки, на подкуп гораздо больше. Да и времена меняются. Это может стать опасным.
Совсем еще недавно, в советскую эпоху, Голощапов мечтал работать в открытую. Но не смог, натура не позволяла.
Герман говорил, а сам понимал: все без толку. Такая уж сформировалась психология в деловой среде. Не платить налоги. Не отдавать долги. Не возвращать кредиты. Поэтому многим бизнесменам приходилось заводить собственный банк: уж у себя-то самого воровать не будешь. Тупик. Выхода Герман не видел.
– Ты мне лучше скажи, что мне сейчас делать? – прервал его размышления Голощапов.
– Сейчас? – встрепенулся Герман. – Сейчас советую набрать рублевых кредитов, а все активы перевести в доллары. Курс не продержится и года.
– И откуда ты все это знаешь? Я твое дело смотрел, ты ж на мехмате учился?
– Это неважно, где я учился. Нас учили думать.
– Ладно, подумаем. Ты мне вот что скажи… – Голощапов помолчал. – Допустим, я тебе денег дам на белую фирму…
– У вас есть Фраерман, – перебил его Герман. – Я с Леонидом Яковлевичем конкурировать не буду.
– Лёнчик? – изумился Голощапов. – Да Лёнчик – это ж камса, ему что прикажут, то он и сделает. За Лёнчика ты не волнуйся.
Герман знал, что камсой, мелкой рыбешкой, советские партийные бонзы презрительно называли свою «кузницу кадров» – комсомол. Он и сам в свое время был комсомольцем, правда, положенного срока не отбыл: комсомол кончился раньше. Его поражало, что Голощапов так нерасчетливо и недальновидно унижает Фраермана прямо в лицо. Герман не сомневался, что когда-нибудь Голощапову это отольется, но вслух ничего не сказал. Человек взрослый, сам должен понимать.
– Тьфу ты, мысль перебил, – Голощапов плюнул с досады. – Давай мы Лёнчику оставим ювелирку, а ты… попробуй покрутись вбелую. А я на тебя погляжу. С Лёнчиком пересекаться не будешь, под мое слово.
– То есть вы хотите сделать меня зиц-председателем Фунтом, Аркадий Ильич? Нет, это не по мне. Я не могу сесть в тюрьму, мне надо родителей из Казахстана перевезти. У них, кроме меня, никого нет.
– Да в какую, к матери, тюрьму? Ты слушай, я дело говорю. Будешь рулить фирмой, раз уж ты такой умный. Только не все сразу. Каждый шаг обмозговывай со мной. Обманешь – убью. Но ты не обманешь, я знаю. Стариков твоих сюда перетащим, дерьмо вопрос. Только ты… вот что…
Герман напрягся. Он с самого начала почувствовал подвох, знал, что будет какое-то «но», хотя и не представлял, в чем оно может заключаться. Голощапов между тем прокашлялся, преодолел столь несвойственное ему смущение, хлопнул еще рюмку водки, закусил и продолжил свою речь:
– Ты… присмотрись к моей Зольке.
Герман умел владеть собой, но тут невольно вздрогнул. Голощапов заметил это его движение и криво усмехнулся.
– Знаю, неказиста. Вся в меня. И нравная. Но… с лица ж воду не пить. Стерпится – слюбится. А что нравная, тоже понять можно: век в девках сидит. Вот замуж выйдет, нарожает мне внучат и успокоится.
– Простите, Аркадий Ильич, а сама Изольда Аркадьевна знает о ваших планах?
– Нет, но я с ней поговорю, – пообещал Голощапов. – Мне, главное, с тобой перетереть, а там уж я с ней потолкую и… засылай сватов. Ну что ты на меня уставился? Ты ж своих стариков любишь? Ну а я доньку свою люблю. Уж какая есть.
– Позвольте мне подумать, Аркадий Ильич.