Извини, я отвлеклась. Вернемся к мальчикам. Мне кажется, мальчики в картине важнее всего. Вон тот взобрался на ограду, хочет рассмотреть невиданное зрелище. Воплощение любопытства. Вот этот, лицом к нам, смеется. А тот – вполоборота рядом с Морозовой – только что смеялся точно так же, и улыбка еще не сошла с лица, как вдруг он что-то увидел. Как громом поразило: оказывается, ради идеи можно отказаться от богатства, свободы и пойти в кандалы, «в железы», как тогда говорили. Он еще ничего не осмыслил, но он этого никогда не забудет. Художник застиг его в поворотную минуту жизни, как будто фотокамерой щелкнул. Мне кажется, где есть хоть один такой мальчик, там есть надежда… – Тут Катин голос почему-то дрогнул, она торопливо отвернулась от Германа. – Ладно, идем.
Полтора года назад Катя точно так же водила по Третьяковке экскурсию из Санькиной школы. Многие дети слушали с интересом, а вот ее сыну было скучно.
Но сейчас у нее за спиной собралась уже небольшая толпа. Полностью погруженная в картину, она ничего не замечала. А теперь люди зааплодировали. Катя отвесила иронический поклон, пряча смущение за насмешкой, и они пошли дальше. Толпа двинулась за ними. Все уже поняли: тут интересно и денег за лекцию не берут.
В репинском зале опять пришлось задержаться надолго. Катя рассказала о страшной картине «Иван Грозный и его сын Иван 16 ноября 1581 года».
– Голову Ивана Репин писал с нескольких натурщиков, а том числе и с художника Мясоедова. А вот для царевича ему позировал писатель Гаршин. У него было лицо обреченного, и он действительно покончил с собой.
Герман кивнул. Он читал Гаршина и знал его биографию.
– В 1885 году обер-прокурор синода Победоносцев запретил Третьякову выставлять картину, велел спрятать и никому не показывать. Потом ее, что называется, «отмолили», разрешили выставить. Прошло почти тридцать лет, и в 1913 году сумасшедший старообрядец порезал ее ножом. Репин, когда ему сказали, спросил только: «Глаза целы?» Реставрацию провел тяп-ляп, в основном реставрировал его ученик Игорь Эммануилович Грабарь.
Герману из всего репинского зала больше всего понравился портрет дамы в красном под вуалью. Он так честно и сказал.
– Да, это очень красивый портрет. Это Варвара Ивановна Икскуль фон Гильденбрандт. У тебя отменный вкус, – улыбнулась ему Катя. – Идем к четвертому Христу.
Четвертого Христа написал художник с короткой и странной фамилией Ге. Картина называлась «Что есть истина?», и всю ее занимала могучая, победительная, залитая солнцем фигура толстого Понтия Пилата. Он был в белом, стоял вполоборота, почти спиной к зрителю, и не только в его вызывающем жесте, но даже в этой спине, в затылке, обстриженном в кружок, чувствовалось нестерпимое самодовольство. А в дальнем уголке жался в глубокой тени Спаситель. Изможденный, оборванный, несчастный, с беспомощно-печальными глазами, он не то что об истине, вообще ни о чем не смог бы поговорить с этим куском самоуверенного сала.
Герман смотрел на жалкого изгоя и, сам себе не веря, чувствовал, как спазм перехватывает горло.
– Вот этот – настоящий, – невольно вырвалось у него.
– Да! – радостно подтвердила Катя. – Эту картину тоже сняли с выставки: и тут Победоносцев настоял. Третьяков не хотел ее покупать, а Лев Толстой – они дружили – написал ему письмо. Точно я не помню, но за смысл ручаюсь. «Павел Михайлович, – цитировала по памяти Катя, – Вы посвятили жизнь собиранию живописи, Вы скупаете все подряд, чтобы в горах навоза…» Слово «навоз» там точно было, – добавила она, – «… чтобы в горах навоза не упустить жемчужину. И вот перед Вами жемчужина, а Вы не хотите ее брать». Третьяков устыдился и картину купил.
После Ге Герман весь остаток экскурсии прошел, как в тумане. Ему только Врубель очень понравился, а Катя сказала, что он и Ге были женаты на сестрах.
Герман так и не понял, как отличить плохую картину от хорошей, почему, например, «Иван Грозный и его сын Иван» Репина – это шедевр, а «Княжна Тараканова» Флавицкого – так себе. Ему стыдно было признаться даже самому себе, но он устал. Он привык к марш-броскам в полной выкладке, умел десантироваться под огнем и лазать по горам, знал, что такое вести бой и не спать по трое суток, а тут буквально падал с ног.
– Пойдем посидим где-нибудь, – предложила Катя. – Я вижу, ты устал.
– А ты нет? – ревниво спросил Герман.
– Я тренированная. Ходить по музеям – самая тяжелая работа на свете.
– Истинная правда! – засмеялся Герман.
Они нашли симпатичное кафе, заказали обед.
– Скажи спасибо, что не пошли в современные залы, – продолжила разговор Катя.