В тот же день в поселковую больницу, где прежде лежала пострадавшая, зашел молодой человек. Чернышеву перевезли в Москву, милицейский пост был снят, но персонал больницы предупредили: если кто-либо спросит, где больная, ни в коем случае ничего о ней не сообщать. Молодой человек обратился к медсестре с просьбой указать, в какой палате лежит Чернышева. Пришел он, дескать, из института, товарищ по курсу.
Разговор происходил в помещении регистратуры. Медсестра несла карточки с историями болезни в поликлинику при больнице. Регистратор высунулась из окна:
— Давайте ваш документ, я выпишу вам пропуск.
Молодой человек шагнул к окошку. Лицо расплылось в улыбке, но в глазах, как потом уверяла регистратор, было что-то страшное.
— Да кто же с собой паспорт в больницу берет?
— А вы не паспорт! Хотя бы студенческий билет...
— Не захватил! — жалко улыбнулся посетитель и быстрым шагом вышел.
Медсестра и регистратор подошли к окну. Молодой человек торопливо уходил, почти убегал и все время оглядывался. Сразу позвонили в отделение милиции.
Следующий день также оказался богат событиями. Утром медсестру остановил на дороге другой неизвестный молодой человек и, угрожая, потребовал, чтобы она назвала адрес больницы, куда перевели Чернышеву.
Девушка не растерялась, назвала первую пришедшую ей в голову больницу.
...Следователь Татьяна Ивановна Ломакова получила сообщение от участкового из дачного поселка, что наутро после происшествия двое молодых людей приобрели в хозмаге оконные стекла. Одного из них продавец опознал по предъявленному фотороботу...
...Когда немец подошел к Брединке, председателю колхоза Валентине Долгушиной, проводившей мужа на фронт, пришлось самой решать судьбу односельчан — по ее приказу подожгли хлебные поля, чтобы не достались немцу, но огонь перекинулся на дома.
Едва за околицей послышался гул немецких машин, все оставшиеся жители села ушли в чащобу. Там, сентябрьской ночью, где-то на переходе из одного болота в другое, у Валентины Долгушиной начались родовые схватки. Бабы приняли сына, наутро окрестили его Петром. Пусть растет таким же твердым и надежным, таким же честным, ровным и спокойным, как и отец, и дед — Петры.
Говорят, жизнь прожить — не поле перейти. В войну иное поле перейти труднее, чем жизнь прожить. Нелегко скитаться по лесам и болотам матери с четырьмя детишками: старшему пять, дочурке четыре годика, двухлетний и грудной. В те дни по лесам бродило множество разного люда: окруженцы, искавшие тропки мимо немецких застав, погорельцы. На дороги выходить смерти подобно: день и ночь по ним двигались немецкие танки, грузовики, реже шли пешком солдаты.
Мужской силы на всех брединковцев, — однорукий Сашка, дьячков сын. Без правой руки, да и в годах, к пятидесяти подступило. За грамотность да за беспомощность он служил в колхозе счетоводом.
В молодости был бо́ек, ухажорист, а потом как-то вдруг постарел, остался лишь остер на язык.
О партизанах не было еще слуха, хотя догадывались, что не все этак-то, как они, бродят без цели, по лесам. Дни стояли теплые, а ночью выпадала холодная роса, на зорях пронизывал холодный ветерок с болот и озер. Олень смочил копыто — тепла не ждать. Что делать? Куда податься? Об этом только и думали, только и говорили.
— Хоть на погорелье возвертаться! — вырвалось у Валентины.
— Нет! На погорелье нельзя! — возразил Сашка. — Близко от дороги, немец не даст покою! Собирайте, бабоньки, своих детишков, и я с ними пойду в город. К попу! Он — хороший знакомый нашего батюшки из соседнего прихода. Как-нибудь устроит! Думается, что немец не тронет священство... И вам налегке бродить по лесам лучше, покойнее. Наступит время — тошно станет немцу! Глядите, сколько народу с винтовками в лесах! Соберутся бить немца, ей-богу! Ну и вам занятие найдется в таком общем деле.
Казалось Валентине Долгушиной, что старшим ее деткам в городе возле священника благополучнее будет, чем с ней в лесу. Отпустила их с Сашкой — сохранить им жизнь, а повернулось наоборот.
Что стряслось с Сашкой и с детьми, оставшимися у священника, так до конца не дознались.
Поначалу как будто бы немецкие власти не препятствовали батюшке служить службы. Сашка без посвящения в сан пристроился дьячком, благо от отца получил некоторое представление об этом.
Однажды жители городка проснулись от необычного шума — горела церковь, горели поповский дом и подворье. Все сгорело до углей, остался лишь остов русской печи...
Каменные стены зияли оконными провалами. Немцы согнали в церковь всех детишек, которых приютил поп, самого попа, дьячка Сашку, кого-то еще из жителей городка, полили каменные плиты в церкви бензином и всех сожгли. Истолковали это как месть партизанам.