— Не я! Не я! — закричал Москалев.
Долгушин мгновенно спросил:
— Кто ударил ножом? Кто?
Москалев закрыл лицо ладонями. Негромко, почти шепотом произнес:
— Он убьет меня!
— Кто убьет?
— Авдонин!
Долгушин попытался вновь соединиться с Ломаковой, еще ничего не зная о том, что произошло на станции. Телефон не отвечал.
Наконец в районную прокуратуру сообщили, что Чернышева пришла в сознание, и врач разрешил ее допросить. Ломакова выехала в больницу — важно было в присутствии понятых произвести опознание задержанных по фотографиям и услышать рассказ о происшедшем.
Как оказалось, Чернышева пришла на вокзал к электричке в 23.15. На платформе к ней подошли двое молодых людей. Поздоровались, затеяли шуточный разговор, явно напрашиваясь на знакомство. Вместе с ней они вошли в вагон. Как будто бы в шутку предложили сойти вместе и послушать уникальные магнитофонные записи на шикарной аппаратуре. Чернышева категорически отказалась.
Один из тех, кто сидел рядом, — по фотографии она опознала Москалева — шепотом сказал:
— Сойдешь с нами! Не думай пикнуть!
Она почувствовала, как бок ей царапнул холодный кончик ножа. Оказалось, Москалев успел прорезать ножом ее пальто. Он приподнял ее под локоть с лавки и подтолкнул к выходу, не убирая ножа. Пассажиры в вагоне подремывали, она выходила, озираясь в отчаянии, — помогли бы, если бы закричала, а тут нож. Надеялась, что на платформе дежурит милиционер, но его не оказалось.
Сошли с платформы. Обошли вокзал сторонкой. Тут парни начали уверять, что не собираются делать ничего дурного, что зазвали ее лишь повеселиться, но вели задворками, по неосвещенным улицам.
Дача показалась ей роскошной. Действительно, включили магнитофон, накрыли на стол, выставили вино. Все подошло к краю, за которым уже ничего нет. Лучше нож, чем та угроза, которая неотвратимо надвигалась. Дали подножку, она упала, на нее навалились, сдирали одежду. Она вырвалась, вскочила на ноги и кинулась к окну. Помнит, что окна были без переплетов, помнит, как выбила стекло и выпрыгнула в снег. Будто бы успела добежать до забора...
Следователь Ломакова, пригласив понятых, предъявила Чернышевой для опознания несколько фотографий. Потерпевшая опознала Авдонина и Москалева, рассказав, как распределялись их роли.
Розыск по делу о нападении на Чернышеву был завершен, все сосредоточилось в руках следователя, работа Петра Долгушина по этому делу закончилась.
Однако вскоре его вызвал следователь прокуратуры Чагов. Этого пожилого человека знали в милиции области. Материалы уголовного дела попали к нему из-за отца Авдонина.
Чагов расспросил Долгушина об угрозах по телефону.
— Вы, Петр Петрович, знакомы с обстоятельствами дела. Мне пока известно меньше, чем вам. Сейчас мы вместе могли бы побеседовать с арестованными.
Но сначала Чагов пригласил отца Авдонина, бывшего работника МВД.
— Николай Николаевич, — начал Чагов, — дело осложнилось... Сын ваш отказывается давать какие-либо показания, а следствие располагает неопровержимыми уликами.
— Нет, мой сын не мог участвовать в таком деле.
— Удар ножом наносил не он. Это точно! Мы уже разобрались, как он пытался помешать расследованию звонками Долгушину, и знаем теперь, что он появлялся возле больницы, где лежала Чернышева. Зачем? Он отказывается отвечать на эти вопросы.
— Вы хотите сказать, что он покрывает убийцу?
Чагов укоризненно покачал головой.
— Товарищ Авдонин, вы же профессионал! Какие-то действия вашего сына, уже известные нам, могут навести на мысль, что им совершены и другие преступления. Это пока не утверждение, а всего лишь подозрение.
— Он не обязан доказывать свою непричастность, это вы должны доказать его причастность...
— Он может помочь следствию, но вместо этого вообще отказывается говорить! Требует вашего присутствия.
— Понимаю, — вздохнул Авдонин. — Но если он не хочет говорить, чем я могу помочь?
— Это он требует вашего присутствия, а не мы!
— Каждый вправе избрать тот метод защиты, который ему кажется лучшим. Он ударил ножом Чернышеву?
— Ударил кто-то один. Их было двое.
— Чернышева видела, кто ударил?
Чагов с упреком взглянул на Авдонина.
— Простите! Я забылся! В моем положении это некорректный вопрос... — смутился тот.