— Некорректный! — согласился Чагов. — Вы готовы к встрече с сыном? Он просил вас присутствовать при его допросе.
Отец кивнул. Доставили Авдонина-сына. Бледный, под глазами черные круги, но переступил порог с вызывающим видом.
С отцом поздоровался кивком, сделал было к нему шаг, но тут же остановился.
Чагов положил на стол несколько листков бумаги и ручку.
— Вы, Авдонин, имели время подумать, поразмыслить. Мы нашли возможным выполнить вашу просьбу и пригласили вашего отца. Думаю, для вас было бы лучше самому дать исчерпывающие показания по делу...
Авдонин посмотрел на отца, тот отвел взгляд. Тогда сын обернулся к Чагову и заявил:
— Ничего писать не буду! Я вас уже предупреждал, что все обвинения в мой адрес от начала до конца — чистой воды провокация. Я хочу, чтобы мое заявление слышал отец. Для этого я и требовал его вызвать. Моему отцу должно быть известно, как в милиции умеют подстроить ложное обвинение. Меня обвиняют в попытке совершить убийство. Скажи им, отец, что это чушь собачья и провокация!
Отец молчал. Авдонин-сын зло взглянул на него.
— Если ты молчишь, то кто же меня защитит?
Ответил Чагов:
— Искренность, полное признание — сейчас в этом ваша защита!
Авдонин усмехнулся.
— Сказочки для детей! Свое бессилие, неумение работать следствие хочет прикрыть признанием обвиняемых! Искренность толкуется как признание всякой чуши в обвинении. Я искренен, гражданин следователь, и еще раз заявляю, что Чернышевой не знаю, никогда знаком с ней не был, никого не убивал! С этой минуты ни вы, никакой другой следователь не услышит от меня ни слова!
— Молчать — ваше право, — заключил Чагов. — Наше дело доказать вину обвиняемого и без его показаний.
Авдонина-младшего увели, отца отпустили.
Следующим на допрос вызвали Москалева. Его заплывшие глазки быстро и беспокойно перебегали с Чагова на Долгушина.
— Что вы можете еще сказать о покушении на Чернышеву? — спросил Чагов.
Москалев стрельнул в него глазками.
— Это смотря что нужно? По обстоятельствам...
— Нужна правда!
Москалев притворно вздохнул.
— Правда? Всю правду кто же знает...
— Где вы находились двадцать второго декабря в двадцать три часа пятнадцать минут?
Арестованный улыбнулся.
— Вы меня не так поняли! Врать я не собираюсь, запираться тоже! Мне известно, что следствие и суд учитывают откровенность! Я только сказал, что всей правды не знаю, стало быть, ее и повернуть можно не только в неправду, но и куда угодно. Это уже на вашей совести, что именно двадцать второго декабря! Я за датами не следил! Как-то однажды мы с Авдониным сели в электричку и поехали на дачу.
— Чья это дача? К кому вы поехали?
Москалев хитро прищурился:
— А вы еще не знаете? Что ж отвечу, дача принадлежит моей родной тетушке. Балует она меня! Кислород, озон, воздух-то там какой! И выпить приятно, и музыку послушать, опять же, холодильник всегда полон и есть где потанцевать... Эх, если бы не это дурное дело!
— Добрая у вас тетушка! Надо полагать, состоятельная женщина?
— Нет, нет! Она не работает в торговле, не подумайте чего худого! Скромный человек. В какой-то конторе ставит чернильные точки. Это вы, конечно, проверите! Заранее говорю — не ворует! Овдовела, дачу унаследовала.
— О тетушке пока достаточно, — заметил Чагов. — Итак, признаете, что двадцать второго декабря сели в электричку с Авдониным. У нас есть показания, что в вагон вы вошли вместе с девушкой, сели с ней рядом, переговаривались. Как и где вы с ней познакомились?
Москалев картинно развел руками:
— Да кто же из нас не знакомился на улице? Вы разве не обратите внимания на красивую девушку? Когда мы вышли на платформу, электричку еще не подали. И тут Авдонюшка вдруг встал как вкопанный! Будто его кто по голове мешком с мукой хватил. «Вот она, — говорит, — королева моего сердца! Я ее давно приметил, да боязно подходить, вдруг от ворот — поворот?» А я ему: что же тут страшного-то? Все надо с шуточкой, легко, не тяжеловесно! Авдонюшка — человек тяжеловесный...
Чагов перебил Москалева:
— Авдонюшка — это Авдонин?
— Ну да. Серьезный парень! Всякий пустяк в трагедию возводит. Будто бы всю жизнь видит сквозь узкую щель, и видит только то, что перед ним, а вширь, в стороны да подалее, ничего не видит! Это и вам ясно станет, когда пообщаетесь! Тут моя вина! Знал за Авдонюшкой тяжкий характер, не надо бы способствовать знакомству. И сам не удержался, очень уж приятная была девушка. Я к ней с шуточкой, с анекдотами. Комплиментов не говорил! Комплименты нужны потом, первое знакомство утяжеляют. Представьте себе, не оборвала! В вагон мы, естественно, сели вместе. Авдонюшка напротив, я рядом.