Случай в Кисельном тупике
Между Большим и Малым Кисельным переулком, словно аппендикс, притаилась, дрожа и прячась от людей, эта «недоулица», что упирается в стену. Вместо того, чтобы красиво и шумно, со скамейками и бордюрами, выкатиться на Рождественский бульвар, навсегда оторваться от «тупикового» названия и стать хотя бы переулком, все эти годы Кисельный тупик вяло ожидал своей окончательной участи в будущем города. Сюда редко заплывала историческая конъюнктура, тихо и слегка покачиваясь проплыла мимо перестройка, «девяностые» ровной поступью чуть кривого забора прошли за пару кварталов отсюда, да и двухтысячные задели дома на Кисельном своей безыскусной «реновацией». Обновили пару фасадов, поставили шлагбаум и видеоохрану в тупике – и то хорошо! Старые, на себе испытавшие историю прошлого века, дома Кисельного тупика изредка вздрагивают, стряхивают с себя пыль строительных лесов, гулко вздыхают, прикрывая разбитые стены новой рекламной завесой, на которой отчеканены старые призывы к «новым» выборам. Детали их витиеватых когда-то декоров уже давно сброшены на свалку истории, зато новые отполированные стеклопакеты превращали эти старые крепости в подобие новомодных, безликих бизнес-центров, в которых еще как-то теплилась жизнь. Жители Кисельного тупика были молчаливы, вялы и расслабленны, но всю таившуюся внутри мощь характеров вкладывали в крепкость слов и выражений по отношению к своим соседям и властям. Они вообще на слова были несдержанны: «московский дух» склеивался здесь с чем-то сказочным, старинным; замешенным, словно на крахмале, на старинных былинах и сказаниях. Уж как махнёт языком житель Кисельного тупика, – как булавой стукнет. Дом с номером тридцать три по Кисельному тупику ничем не отличался от других домов, разве только в нем, казалось, совместились не две-три эпохи, а десяток: от полуразрушеннной стены старого дома, в которой крайний угловой кирпич мог выпасть в любой момент, веяло египетскими пирамидами, от оставшихся архитектурных деталей – «кисельным» промыслом начала девятнадцатого, от торчащих из стен во все стороны проводов – компьютерным двадцать первым. Еще отовсюду смотрели на жителей дома бесконечные сигнализации, видеокамеры: словно кто-то постоянно подглядывал за жителями дома. Подглядим за ними и мы: раз, – смахиваем старую крышу с чердаком, два – делаем стены старого дома прозрачными, три, — поворачиваем дом в нужной нам проекции и вот, все герои рассказа выпуклы и знакомы: вот глава местного ЖЭКа Евгений Богатырев (он же Жека), его сын Ваня; Яна Григорьевна Сторожицкая, «староста» третьего подъезда и большой ценитель разливного молока, сосед и приятель Богатыревых – бизнесмен Каменев из пятьдесят третьей с женой и его сосед, участковый, капитан полиции Варварин из пятьдесят пятой квартиры, дружки Ванины – Пашка и Вовка, и местный бомж, любитель семечек, правды и голубей – Калиныч. Все они в это время уже задвигались, засуетились, так сказать – «осуботились». Женщины чуть свет уже гремели посудой на кухнях, мужчины с задумчивым видом передвигались по квартирам в поисках применения сил, и лишь только Калиныч, которого все любили за прямоту и крайнюю бедность, как всегда, восседал на своей традиционной лавочке возле третьего подъезда дома, сплевывал вокруг себя семечки и жаловался прохожим на то, что «вот, мол, засрали всю страну». Он и погоду любил предсказывать: по его мнению, если алюминиевые банки плохо собираются с вечера пятницы, к середине субботы жди дождя. А в погоде действительно складывалось желание дождя, серый осенний купол неба набух и не вдохновлял на прогулки, промозглый ветер нагибал неожиданно ставшими нагими деревья, и казалось, что это состояние не меняется неделями и месяцами: октябрь был похож на сентябрь, и кажется, что и ноябрь будет точно таким же, серым, унылым и ветреным. Началась эта история с простого бытового факта: кто-то в очередной раз сломал дверь в подъезде номер три дома по Кисельному тупику. Дернул, стукнул, толкнул, в общем – дверь сначала не закрывалась, затем вообще слетела с петель и повисла, размахивая «доводчиком», как бы прося прощения за свою металлическую невнимательность перед лицом более развитого и гармоничного человечества. Богатырев-старший, глава ЖЭКа, выходя из подъезда, чуть не споткнулся о сломанную дверь, и чертыхнулся, ударившись об стенку. В глазах ненадолго потемнело. – Вот же ... Дверь … – крепко выругался Богатырев, потирая шишку. Но тут же голова заработала с «другой стороны». Нужно менять, – подумал Богатырев, – и менять надо сразу все двери в подъездах дома. Да что там, – сразу весь квартал надо поменять! Да, весь квартал» – думал Богатырев, что-то медленно умножая в своей записной книжке. Позавчера вечером Богатырев хватил лишнего по причине успешной сделки: с его помощью одна дружественная контора выиграла тендер на ремонт подъездов в домах его ЖЭКа. Крупная сумма в рублях «бухнулась» в пятницу на банковскую карту, и уже вечер пятницы прошел мягче, веселее, а сегодняшняя суббота «обещала» пролететь еще ярче: на обед были приглашены друзья и коллеги с женами, а вечером – было заказано караоке в местном баре. Ванька, сын Богатырева, накануне в пятницу, видя, что на некоторое время счет дням и купюрам в кармане отца потерян, утречком, пока папка брился в ванной, стащил деньги из отцова кошелька. Душа просила пять, но Ваня боялся, что отец заметит и побоялся брать больше трех зелено-голубеньких. «Кошелек аж распух» – щупал его Иван, – «не заметит». Ванька был мальчик болезненный, не знавший радости яслей и заботливых рук нянечек детского сада, но, когда перевалило за пятнадцать, – в его душе разыгрался не на шутку огонь озорства и непослушания. Всё, что накопилось за молчаливые и вялые пятнадцать лет созревания – выстрелили колкими упреками в адрес отца и матери, более яркими эпитетами в адрес учителей, и совсем уж нецензурно окрашенными – в адрес всей школы в целом. Он нередко врал, изворачивался, и был бит за это строгим отцом. Но чтобы отец наказывал меньше, приходилось врать ещё больше. Богатырев-старший начальником и родителем был строгим и спуску сыну не давал. Он вообще особо ничего не давал сыну, кроме попреков за трояки, денег на обеды и несколько звонких оплеух по воскресеньям – когда открывал Ванькин дневник. Каждый в семье Богатыревых жил своей жизнью, и мало лез в жизнь близких, оберегая в первую очередь только свой, неповторимый, теплый и вкусный покой. Вылетев в хорошем настроении из квартиры, Ваня с Пашей, дружком по лестничной клетке, засобирались в магазин мобильных телефонов, чтобы присмотреть что-то новенькое. Пролетев два лестничных пролета, Ване показалось, что за ним кто-то подсматривает из черной глубины лестницы. Насторожившись и прилично испугавшись той «странной черноты», Иван вылетел из подъезда, доломав окончательно ту дверь, которая еще минуту просила у людей прощения. На металлический скрежет и предсмертный дверной скрип из «подъездной черноты» выдвинулась Яна Григорьевна Сторожицкая, в обнимку с вечным бидоном и сразу же налетела на молодых что было сил: – Сломали, окаянные! Сломали дверь-то! Я вот отцу твоему задам, все расскажу про вас, идолы! Ванька не долго думал над ответом: все слова, которые в порыве жесточайшей головной боли говорил отец Ваниной матери были тут же опрокинуты в бидон Яне Григорьевне, которая не только не ожидала такого «ответа», но даже не успела как следует нахмуриться и дать отпор... Быстро сбежав «с поля боя» и промчавшись несколько кварталов, друзья погрузились в задумчивую пасть метрополитена, проехали несколько остановок до кольцевой, поднялись наверх и зашли в знакомый магазин. – От этот. Смари. Крутой. Две камеры. Скока-скока? – Не. От этот. У него … – Молодые люди, вам помочь? – Дааа.. нет. Мы сами. Вот этот, можно посмотреть? – Можно, сейчас, секундочку. Пока распаковывали коробку, Ваня переминался с ноги на ногу в нетерпении, вспоминая звенящую черноту подъезда: «А вдруг отец хватится трех тыщ?» и сам себе отвечал, успокаивая совесть: «Нет, не хватится, ему пока не до них». Октябрьский холодный ветер задувал за воротник, поднимал пузырем старые призывы к новым выборам на фасадах и все более серьезно грозил дождем. Друзья, выйдя из магазина с новой покупкой, не смогли утерпеть: раскрошив аккуратную китайскую упаковку, они достали аппарат и принялись что-то в телефоне настраивать. Добравшись до родного двора, друзья принялись кому-то звонить: жить нельзя молодому человеку без новомодного телефонного аппарата, – с ним он чувствует себя взрослой, нужной и важной частью современного общества, хотя по большому счету говорить по телефону было не о чём. А тем временем Кисельный тупик уже готовился к непогоде: закрыты двери балконов, убрано белье с веревочек, и лишь только старая полуразрушенная стена тупика стояла незащищенной перед стихией, боясь в очередной раз не дожить до нового солнечного дня. Яна Григорьевна, чуть опомнившись от утренней перебранки с «окаянными» подростками, уже оповестила всех соседок в доме о последних новостях и направилась к месту «высадки» молочной бочки. Автомобили во дворе поредели, но один из них вражески притаился на свежем газоне, едва не воткнувшись носом в ворота мусорного контейнера. – Куды ж машину-то поставил, стервец?