о поменять! Да, весь квартал» – думал Богатырев, что-то медленно умножая в своей записной книжке. Позавчера вечером Богатырев хватил лишнего по причине успешной сделки: с его помощью одна дружественная контора выиграла тендер на ремонт подъездов в домах его ЖЭКа. Крупная сумма в рублях «бухнулась» в пятницу на банковскую карту, и уже вечер пятницы прошел мягче, веселее, а сегодняшняя суббота «обещала» пролететь еще ярче: на обед были приглашены друзья и коллеги с женами, а вечером – было заказано караоке в местном баре. Ванька, сын Богатырева, накануне в пятницу, видя, что на некоторое время счет дням и купюрам в кармане отца потерян, утречком, пока папка брился в ванной, стащил деньги из отцова кошелька. Душа просила пять, но Ваня боялся, что отец заметит и побоялся брать больше трех зелено-голубеньких. «Кошелек аж распух» – щупал его Иван, – «не заметит». Ванька был мальчик болезненный, не знавший радости яслей и заботливых рук нянечек детского сада, но, когда перевалило за пятнадцать, – в его душе разыгрался не на шутку огонь озорства и непослушания. Всё, что накопилось за молчаливые и вялые пятнадцать лет созревания – выстрелили колкими упреками в адрес отца и матери, более яркими эпитетами в адрес учителей, и совсем уж нецензурно окрашенными – в адрес всей школы в целом. Он нередко врал, изворачивался, и был бит за это строгим отцом. Но чтобы отец наказывал меньше, приходилось врать ещё больше. Богатырев-старший начальником и родителем был строгим и спуску сыну не давал. Он вообще особо ничего не давал сыну, кроме попреков за трояки, денег на обеды и несколько звонких оплеух по воскресеньям – когда открывал Ванькин дневник. Каждый в семье Богатыревых жил своей жизнью, и мало лез в жизнь близких, оберегая в первую очередь только свой, неповторимый, теплый и вкусный покой. Вылетев в хорошем настроении из квартиры, Ваня с Пашей, дружком по лестничной клетке, засобирались в магазин мобильных телефонов, чтобы присмотреть что-то новенькое. Пролетев два лестничных пролета, Ване показалось, что за ним кто-то подсматривает из черной глубины лестницы. Насторожившись и прилично испугавшись той «странной черноты», Иван вылетел из подъезда, доломав окончательно ту дверь, которая еще минуту просила у людей прощения. На металлический скрежет и предсмертный дверной скрип из «подъездной черноты» выдвинулась Яна Григорьевна Сторожицкая, в обнимку с вечным бидоном и сразу же налетела на молодых что было сил: – Сломали, окаянные! Сломали дверь-то! Я вот отцу твоему задам, все расскажу про вас, идолы! Ванька не долго думал над ответом: все слова, которые в порыве жесточайшей головной боли говорил отец Ваниной матери были тут же опрокинуты в бидон Яне Григорьевне, которая не только не ожидала такого «ответа», но даже не успела как следует нахмуриться и дать отпор... Быстро сбежав «с поля боя» и промчавшись несколько кварталов, друзья погрузились в задумчивую пасть метрополитена, проехали несколько остановок до кольцевой, поднялись наверх и зашли в знакомый магазин. – От этот. Смари. Крутой. Две камеры. Скока-скока? – Не. От этот. У него … – Молодые люди, вам помочь? – Дааа.. нет. Мы сами. Вот этот, можно посмотреть? – Можно, сейчас, секундочку. Пока распаковывали коробку, Ваня переминался с ноги на ногу в нетерпении, вспоминая звенящую черноту подъезда: «А вдруг отец хватится трех тыщ?» и сам себе отвечал, успокаивая совесть: «Нет, не хватится, ему пока не до них». Октябрьский холодный ветер задувал за воротник, поднимал пузырем старые призывы к новым выборам на фасадах и все более серьезно грозил дождем. Друзья, выйдя из магазина с новой покупкой, не смогли утерпеть: раскрошив аккуратную китайскую упаковку, они достали аппарат и принялись что-то в телефоне настраивать. Добравшись до родного двора, друзья принялись кому-то звонить: жить нельзя молодому человеку без новомодного телефонного аппарата, – с ним он чувствует себя взрослой, нужной и важной частью современного общества, хотя по большому счету говорить по телефону было не о чём. А тем временем Кисельный тупик уже готовился к непогоде: закрыты двери балконов, убрано белье с веревочек, и лишь только старая полуразрушенная стена тупика стояла незащищенной перед стихией, боясь в очередной раз не дожить до нового солнечного дня. Яна Григорьевна, чуть опомнившись от утренней перебранки с «окаянными» подростками, уже оповестила всех соседок в доме о последних новостях и направилась к месту «высадки» молочной бочки. Автомобили во дворе поредели, но один из них вражески притаился на свежем газоне, едва не воткнувшись носом в ворота мусорного контейнера. – Куды ж машину-то поставил, стервец? Чей это автомобиль? – грозя кулаками куда-то вверх экологически воодушевлялась она. Не одну жалобу по поводу неправомерной парковки машин в собственном дворе она уже отнесла в домоуправление, но ни одна жалоба не была рассмотрена в её пользу. Яна Григорьевна крепилась, писала снова и обещала высылать копии жалоб прямо в Кремль. – Тама разберутся. Там уж им покажут… уж там…! Ну, кто поставил автомобиль на газон, я спрашиваю? – повторяла она, размахивая ярко красным бидоном и оглядывая окна близлежащих домов. Окна заговорщицки молчали. – Етысь… вот… прямо… ну…– она тщательно старалась подбирать слова, но слова не выстраивались в правильные фразы, руки и ноги не слушались, Яна Григорьевна зарозовела, пришла в необычайное состояние правового экстаза, и сумела остановить себя, лишь только после прямого попадания ногой в серебристую прозрачную фару, которая тут же лопнула от стыда и раскрошилась. – Вот вам! Штраф за неправильную парковку, – Сторожицкая, вспоминая свою основную специальность «старшего» по дому, пыталась быстро успокоиться, вспоминая, собственно, за какой надобностью вышла из дома. – Ух, а уже пол-первого! – быстро засобиралась она, стараясь не слышать визга аварийной сигнализации. Кисельный тупик вздрогнул, проводил взглядом Яну Григорьевну до арки, в которой она растворилась вместе с бидоном, заткнул уши и продолжал жить своей обычной жизнью. Буквально через минуту в арку медленно вплыли, идя нога в ногу и уткнувшись в телефон Ваня и Паша. Когда они поравнялись с визжащим и слепым на один «глаз» автомобилем, стоящим на газоне, из подъезда вылетел обезумевший и бритый на пол-лица бизнесмен Каменев. – Это что? Это… это… кто? Да я вас! Я только вчера на учет поставил, новая..., как слеза... – ослепленный, как и автомобиль, безумной яростью Каменев бегал вокруг машины, запрокидывая полотенце то на одно, то на другое плечо. – Я вас под суд! Я вас затаскаю…. Это же надо, царапина на боку, колесо спущено, фара выбита, – перечислял он «страховые диагнозы» своей машины, за которые, видимо, хотел получить хоть какие-нибудь деньги. Подростки не успели и рта раскрыть, как из подъезда с широко раскрытым ртом вылетела жена Каменева, пытаясь перекричать сигнализацию семейного автомобиля. Иван и Павел, не сговариваясь, рванули в рассыпную, понимая, что хорошего конца у этой истории быть не может: никому уже не доказать, что фару разбили не они, и этот случай, безусловно, повесят на ребят, под аккомпанемент домовой администрации во главе с Яной Григорьевной Сторожицкой, которая на собрании актива дома через неделю будет громче всех обвинять мальчишек в плохом поведении и тотальном падении нравов нынешней молодежи. Сама Сторожицкая в это время с довольной улыбкой обняла бидон с только что полученными тремя литрами белого коровьего нектара, и направлялась домой. Внезапно острый приступ какого-то сомнения поразил Яну Григорьевну в самое сердце: она остановилась, раскрыла бидон и вздрогнула от неожиданного чувства «нереального» – в бидоне плескалось черное молоко. Яна Григорьевна подумала, что спит, и, закрыв бидон, продолжила вялое, но неуклонное движение домой, к таблеткам. Тем временем, Ваня и Паша, напуганные и обиженные до слез, встретились за домом, у полуразрушенной стены. Не находя объяснений, «за что нас?», и «почему мы?», подростки неожиданно и не сговариваясь накинулись на подвернувшегося под руку Калиныча, который укладывал свои сплющенные алюминиевые банки в ящики. Подойдя сзади, они разворошили коробки, разбросали банки по всему двору, а самого Калиныча столкнули на газон, где он и продолжил свою тираду про «засранцев», перемежая свою речь другими, более яркими и крепкими словечками. Он еще долго грозил кулаком убегающим мальчишкам и что-то твердил про торжество закона и правосудия, но Ваня и Паша уже исчезли со двора, и голос Калиныча еще долго звенел в пустой арке, словно сухая речь генсека на пленуме партии. Кисельный тупик вздрогнул снова, когда шум и крики утихли, сигнализацию отключили, Каменевы, закрыв «изуродованный» автомобиль, поднялись к себе, Калиныч, возлежащий на газоне двора, успокоился, а местных соседей, не видевших «страхового случая» и «наказания бомжа» слизал мелкий дождик. Тупик вздрогнул, и крайний, старый, полуразрушенный угловой кирпич незаметно выпал из кладки... Грозовая туча надвигалась, тупик затих, ожидая продолжения истории, окна превратились в маленькие черные киноэкраны, за которыми медленно двигались мелкие персонажи и кипела мелкая жизнь. * * * Участковый Варварин вышел из дома ближе к вечеру, – он любил в выходной потянуться в теплой постели до обеда, выпить чего-то легкого, п