том прогуляться по городу, проведать «своих». «Своими» были для него некоторые прогуливающиеся около ночных клубов граждане, которые торговали Бог знает чем, раздавали невесть что и при этом как-то умудрялись зарабатывать на жизнь. Варварин знал все тонкости и подробности этого загадочного процесса: проверять и надзирать было его профессией, причем он качественно управлялся в обеих «сферах», и на службе – и здесь, в приработке, как он его для себя называл. Был даже случай, когда ему нажаловались на «своих», мол, непонятно что раздают, может быть, стоит проверить всю эту шайку. На вызов через местное отделение приехал сам Варварин, сам нашел виновных, сам составил протокол, сам отвез в отделение и, спустя месяц, получил премию за хорошую работу, при том, что никто из «своих» не пострадал. Умение так «красиво» работать Варварин долго концентрировал и оттачивал в себе, путем серьезной работы над собой, физкультуры и чтения любимых «Бесов» Достоевского. Зайдя за дом, Варварин заметил лежащего в траве Калиныча, который вздыхал, тихо матерился и тряс в воздухе кулаками. Варварин поднял его, отряхнул и поинтересовался случившимся. – Да, они… эти засранцы мелкие, пакостники… Разбросали вот…– он медленно довершал свой рассказ, показывая на газон с разбросанными банками и кусками коробок. – Сначала фару в машине разбили, теперь вот… Надо, капитан, надо что-то делать с молодежью… – Калиныч вздыхал, болея за страну, и продолжал собирать банки, ползая по траве. – Разберемся, – коротко отчеканил Варварин. – Это Богатырева сын-то? – Ну он, конечно… подрос… уж, Ва-ню-ша... – и Калиныч снова завалился на газон. Варварин плюнул себе под ноги, жестко развернулся на месте и двинулся в сторону третьего подъезда. Богатырев был уже дома, готовился к вечернему походу в ресторан и завязывал галстук перед зеркалом. Варварин, довольно грубо пройдя в комнату, не снимая обуви, сразу изложил суть своих претензий Ваниному отцу и пригрозил всеми своими полномочиями и возможностями, дабы навести порядок, дать оценку действиям и т.п. Богатырев, окончательно запутавшись в галстуке был удивлен визитом в такой форме и посоветовал Варварину далее и впредь не «бомжей крышевать», а расследование проводить. – Какие расследования? – удивлялся Варварин. – Кто фару у Каменева разбил, кто вон дверь сломал в третьем подъезде, кто вообще тут орудует? Чья шайка? – «разыгрывал из себя детектива» Богатырев. – Какая шайка? Известно же. Сын твой и дружки его, – парировал Варварин. – А докажи! Вон возьми записи с видеокамер и докажи! Ты же следователь! – Ну, во-первых, я не следователь, а участковый. Ну и… докажу! – И докажи! – А пошли прямо сейчас! – Пошли! Если у мужчин что-то серьезное складывается с первого раза, останавливать это бессмысленно. Через пять минут Варварин, Богатырев и добрившийся наконец Каменев были в помещении охранной фирмы, где стояли компьютеры, на которых хранилась все видеозаписи с камер Кисельного тупика. Мотали долго, искали нужный день, нужный час, нужные камеры, разлили чай по кружкам, присели. Через час Каменев зазевал, заохал, что ему пора по делам, но Варварин был неприступен. – Сейчас вам все докажу, кто орудует тут. Внезапно на темном экране вечерней пятницы показалась мятая, еле идущая фигура в кепке, больше похожая на самого Богатырева. Фигура сделала пару пируэтов через бордюр, чуть не свалившись, добрела до двери подъезда и долго выворачивала карманы в поисках ключей. – Ну, мотай, чего смотреть-то? – закипятился Богатырев. Он этот момент пятницы помнил смутно, но был уверен в себе. – Подожди, смотри, дверь-то еще стоит нормально! – Варварин превращался в Шерлока Холмса и глаза его вспыхивали все ярче. – Ну, и мотай дальше! Может увидим? – Стой, подожди. На экране фигура чуть дернулась, не упав, поплыла, но устояла на ногах. Затем, когда с ключами у фигуры Богатырева не получилось открыть дверь, этими самыми ногами фигура начала бить в дверь, надеясь открыть ее другим, более радикальным способом. – Ха! – Варварин аж подпрыгнул на месте. – Богатырев! Это ж ты! – Не я это вообще… Фигура на экране продолжала бить, пока дверь, заскрипев не поддалась и повисла на петле, наклонившись в сторону. Фигура Богатырева, расправив плечи, переступила через поникший презренный металл и вошла в подъезд. – Ну ты, Жека, даешь…. – Варварин опустился на стул и широко заулыбался. – Значит, сам сломал, сам и чинишь? – Да это вообще не я. – Ага, такая кепка только у тебя одного в подъезде. Не ври… – Мужики, так… давайте… Давайте… – голос Богатырева дрожал и мысли путались. – Давайте… забудем этот как страшный сон. Я … я … блин, ну мне стыдно, ну что делать. Только никому давайте… А? – глаза Богатырева источали такое смирение и любовь к ближнему, что казалось еще чуть-чуть и вместо слез из глаз посыплется сахарный песок. Богатырев как-то неестественно вздрогнул, медленно встал и уронил взгляд вниз. Казалось, в нём шла нечеловеческая работа, он весь покрылся потом, дрожал, словно в нем все «трещало по швам». Наконец, успокоился, поднял глаза и тихо повторил: «Мужики, ну бывает… ну, – простите!». Варварин и Каменев переглянулись. В это время во дворе раздался страшный грохот. Через несколько секунд из квартир во двор выскочили все жители дома, кто мог. Все стояли и недоуменно смотрели, как поднимается в небо строительная пыль на том самом месте, где всю сознательную жизнь Кисельного тупика стояла стена. Стена рухнула. Сквозь пелену строительного пыли взорам жителей тупика открылась совершенно иная перспектива: через старый, заброшенный и неухоженный двор, который скрывался за стеной тупика виднелся бульвар, зеленели не совсем еще нагие деревья, двигались автомобили, кипела жизнь и казалась она совсем не нашей, какой-то чужой, красивой и степенной, в которой все гармонично сосуществовало. И что-то было разлито в том ощущении бульвара неестественно спокойное и бесстрастное. Это был Рождественский бульвар. Они стояли рядом друг с другом, одновременно соседи и враги: Богатырев с перекошенным лицом, Яна Григорьевна Сторожицкая с удивленными глазами, Каменев в китайском халате и его жена с широко открытым ртом, уверенный в себе Варварин, удивленные и обиженные подростки Ваня и Паша, Калиныч с вечной рваной сумкой на плече. Стояли и смотрели на остатки стены, которая словно бы отделяла их от вечного счастья и настоящей жизни. Теперь, когда сквозь пыль и старые деревья на них в упор смотрел звонкий и вечно молодой бульвар, им казалось, что жизнь никогда не станет прежней, что этот бесконечный эффект домино, который они создавали в жизни своего двора, наконец, кончился итоговым аккордом, и за ним начнется другая жизнь. Варварин, наконец не выдержал и тихо шепнул Сторожицкой: – Вычислили мы того, кто дверь в третьем подъезде сломал. – Ох! – чуть не присела Яна Григорьевна. – А кто фару разбил, тоже вычислили? – И фару тоже. Хотя фара, это – Варварин оценивающе посмотрел на китайский халат соседа Каменева, – а фара это... так ему и надо… И когда успокоились, наговорились, перешептались и разошлись, лишь один Калиныч, продолжая собирать разбросанные за обломками стены банки продолжал сопеть и приговаривать: – Вот такой тихий двор был… а теперь… Эх! Такой тихий двор был…