Поппи лежала без сна. В комнате было достаточно светло — в небе, словно желтый фонарь, висела луна, и снег ослепительно сверкал и переливался в ее лучах, как серебряная фольга. Не спалось ей вовсе не потому, что ее осаждали мысли о Гриффине, хотя поначалу она и в самом деле думала о нем. И Хизер была тут ни при чем, пусть она тоже весь вечер не выходила у Поппи из головы.
Сейчас перед ее мысленным взором стоял Перри Уокер. Он был красив — высокий, почти шести футов роста, с широкими плечами и шапкой густых светлых волос, всегда смеющимися глазами и обаятельной улыбкой — таких называют душой компании. Он и был ею — до самой своей смерти. В тот вечер он рассказывал ей какой-то анекдот — вернее, пытался перекричать рев снегоката. То ли анекдот оказался довольно старым, то ли просто плоским, но Поппи позволила себе высказаться откровенно по поводу того, что она об этом думает. Она не помнила, что он ответил. А может, не расслышала. То, что последовало вслед за этим, было настолько жутко и дико, что все мысли разом вылетели у нее из головы.
Застонав от ужаса, Поппи закрыла лицо руками и крепко зажмурилась. И тут же подскочила на месте, почувствовав, как что-то зашевелилось возле нее. Холодный пот выступил у нее на лбу. Но это оказалась Виктория — уютно свернувшись в клубок, она крепко спала рядом с Поппи, а теперь проснулась и села, уставясь куда-то ничего не видящими глазами.
— Почему не спишь? — спросила Поппи.
Виктория сонно мяукнула. Потом вытянула лапку, лизнула ее и принялась умываться.
Поппи задумалась. Интересно, понимает ли Виктория свою ущербность? Помнит ли она то, что когда-то видела? Может, именно память помогает ей сейчас ориентироваться в пространстве?
Что до самой Поппи, то память скорее мешала ей, чем помогала. Вспоминать всегда было больно. Память назойливо подсовывала ей образ живого и здорового Перри, каким он был незадолго до смерти, заставляя ее всякий раз гадать, каким бы он стал сейчас, если бы остался жив. Наверное, он успел бы обзавестись целым выводком малышей, и вовсе не потому, что всегда мечтал о большой семье или из-за его религиозных убеждений — просто Перри всегда был на диво беспечен. Секс доставлял ему такое же удовольствие, как хоккей, охота или пиво — ну, может, чуточку больше. Представить, что он воспользуется презервативом, было просто невозможно — с таким же успехом можно было предложить ему зарядить винтовку пыжом. Или тянуть пиво через соломинку.
Как-то раз у Поппи случилась задержка на шесть недель. Под конец она уже почти не сомневалась, в том, что беременна. К сожалению, она так и не успела разобраться в своих чувствах и решить, как поступить. Проблема в конце концов отпала сама собой — у нее начались месячные и сейчас Поппи не знала, рада ли она, что все обошлось, или разочарована.
А тогда она возблагодарила свою счастливую звезду и начала предохраняться сама, не надеясь на Перри. Потом, лежа в больнице, Поппи пришла к выводу, что все к лучшему. После всего случившегося разве могла она взять на себя ответственность за ребенка? Нет. Более того — она не имела на это права.
Это тоже была расплата.
Как инвалидное кресло, к которому она теперь прикована навсегда.
Как невозможность бегать на лыжах.
Как то, что ее больше никогда не поцелует ни один мужчина.
Потом ее мысли потекли в другом направлении. Поппи принялась гадать, как сложилась бы ее жизнь, если бы в тот день насмешница-судьба сдала ей другую карту. Что бы стало с Перри, если бы он выжил, а она погибла. Смог бы он выстоять и не сломаться, как это удалось ей.
Виктория, подобравшись к краю постели, свесила вниз мордочку, пошевелила усами и мягко стекла на пол. Поппи молча смотрела, как кошка подошла к окну и уселась, почему-то выбрав себе место посреди пятна лунного света. Поразмышляв о чем-то своем, она принялась прихорашиваться, забыв о Поппи. Она только раз прервала свое занятие, уставившись в сторону окна. Форточка, как обычно, была открыта — Поппи любила слышать, что происходит снаружи. Почему-то наглухо закрытое окно отгораживало ее от всего остального мира больше, чем парализованные ноги.
Подойдя к окну, Виктория сжалась в один тугой, упругий комок и вспрыгнула на подоконник. Поппи вздрогнула и зажмурилась — но кошка умудрилась проделать все это настолько изящно и аккуратно, что Поппи на миг даже забыла о ее слепоте. Подняв нос кверху, кошка принялась жадно втягивать ноздрями свежий холодный воздух.
Интересно, подумала Поппи, Виктория родилась такой акробаткой или эта непостижимая ловкость пришла к ней вместе со слепотой? Да, эта кошка по своей натуре оказалась явной авантюристкой. Ее независимый характер просто бросался в глаза. Обнаружив миску с едой и лоток с наполнителем, она тут же преисполнилась уверенности в себе и сейчас явно чувствовала себя как дома. Конечно, резкая перемена в ее жизни немного выбила ее из колеи, к тому же она за один день сменила сразу нескольких хозяев, но, надо отдать ей должное, Виктория осталась на высоте.
И уж, конечно, эта кошка не страдала комплексом вины.
Мика только-только забылся тяжелым сном, когда слабый крик заставил его открыть глаза. Пулей вылетев из постели, он в три прыжка пронесся по коридору и влетел в детскую. Стар, всхлипывая и дрожа, сидела в кровати.
Мика осторожно присел на краешек постели.
— Плохой сон приснился?
Стар кивнула.
Он бросил взгляд на вторую постель — Мисси спала без задних ног.
— Может, согреть тебе молока?
Когда она согласилась, Мика подхватил дочку на руки и вышел. Зажигать свет на кухне он не стал — почему-то ему казалось, что при свете отсутствие хозяйки будет особенно заметно. Да и луна светила вовсю, заливая кухню своим призрачным светом.
Усадив Стар на подоконник, он налил ей в чашку горячее молоко. Крепко обхватив ее обеими руками, девочка пила так медленно, словно попробовала его в первый раз — возьмет в рот, подержит, проглотит… При виде этого у Мики все перевернулось внутри. Он давно привык к ее недетской проницательности, к умению принимать и смиряться с тем, что нельзя изменить, как это делают взрослые, и часто забывал о том, что она еще ребенок.
Не отрывая глаз от чашки, Стар прошептала:
— Я осталась совсем одна… Там, в этом кошмаре…
— Совсем одна? А где же был я?
— Н-не знаю.
— Ты думаешь, что я мог уйти?
Стар пожала плечами.
Забрав у нее чашку, Мика устроился рядом с ней и крепко прижал дочь к себе. Когда ее тонкие, как веточки, руки обвились вокруг его шеи, он почувствовал, что глаза у него защипало.
— Я тут, с тобой, — прошептал он ей на ухо. — Я никуда не уйду. Никуда и никогда!
Они еще долго сидели так, крепко прижавшись друг к другу. Потом Мика отнес дочь в постель и уселся рядом. Но даже после того, как девочка, свернувшись клубочком и подсунув ладонь под щеку, уснула, он все еще чувствовал ее руки вокруг своей шеи. В детстве он видел мало ласки. Может быть, именно поэтому близость женщины играла в его жизни такую большую роль. Он истосковался по ласке, особенно женской. Марси обожала ласкать его. В какой-то степени в этом и крылся секрет ее притягательности. Потом в его жизнь вошла Хизер, и Мики был потрясен тем, насколько ее ласки отличаются от нежности Марси. Хизер в постели была такой же, как и вне ее — искренней, прямодушной и честной.
Честной?! Разве можно назвать так женщину, с которой он жил и не знал о ней ничего — ни откуда она родом, ни даже кто она на самом деле!
Мика почувствовал, как в груди его закипает злость. Сейчас он с радостью придушил бы Хизер собственными руками.
Глава 12
Желая поскорее покончить с домашними делами и принять душ до того, как появится Гриффин, Поппи в понедельник заставила себя выбраться из постели пораньше. И день покатился обычной своей чередой: сначала занятия на силовых тренажерах, потом велосипед. Виктория, устроившись на брусьях, казалось, следила за каждым ее движением, чутко поворачивая голову на любой звук. Время от времени она потягивалась и выразительно трясла хвостом, всем своим видом показывая, что пора заканчивать.