— Так оно и есть.
— Что бы ни сделала Хизер, ты тут ни при чем.
— Знаю. И все равно… Она же моя подруга.
Гриффин ничего не ответил на это, и Поппи снова уставилась на огонь. Через минуту его рука легла на ее ладонь. Пальцы их переплелись. Поппи едва не выдернула свою руку, но передумала. Прикосновение его руки казалось таким нежным, таким правильным.
— Хочешь поцелуй? — спросил он и сунул свободную руку в карман.
— Нет. Никаких «поцелуев». Я и так уже объелась.
Он вынул руку из кармана:
— Расскажи мне о той аварии.
Взгляды их встретились. Что-то подсказывало ей, что Гриффин имеет в виду отнюдь не тот давний наезд в Сакраменто. В его лице ей почудилось нечто новое… какая-то интимность, которой она прежде не замечала. В своих мечтах она могла бы выложить ему все и тем не менее остаться любимой. Но то в мечтах.
— Это было очень давно, — с грустной улыбкой проговорила она.
— Все равно расскажи.
— Расскажи сначала, что ты сам знаешь об этом.
Он улыбнулся ей с такой теплотой, что сердце Поппи сжалось.
— Была вечеринка — вернее сказать, пикник на природе. Дело было в середине декабря, вы развели на вершине холма большой костер. Все приехали на снегоходах. Естественно, выпито было немало. Вы с Перри уехали. Снегоход слишком круто вписался в вираж и врезался в какой-то валун. Вас обоих выбросило. Перри погиб на месте. Ты выжила.
Уставившись в огонь, Поппи как будто вновь увидела все это — глазами Гриффина.
— Я не хотела… не хотела жить.
— Из-за Перри?
— Да. И из-за ног. Это была одна из тех роковых случайностей, которых так легко избежать… Будь мы на пару футов ближе к одной или к другой стороне дороги, ничего бы этого не произошло.
— Но ведь ты же выжила.
Поппи не ответила.
Гриффин прижал ее руку к груди.
— Вы с Перри любили друг друга?
— Не знаю. Да, мы были близки, но долго бы это не продлилось. Мы с ним были слишком разные. — Она задумалась над своими словами. — А может, и нет. Да, мы скорее были похожи. В этом-то и была проблема. Оба мы были необузданными, чуть что — срывались, могли наговорить друг другу черт те что. Ни один из нас не умел мириться, тем более просить прощения, а ведь именно это необходимо, чтобы двое близких людей могли оставаться вместе.
— Ты часто думаешь о нем?
— Стараюсь не думать.
— Ты не ответила.
Повернув к нему голову, Поппи увидела его глаза совсем близко от своих.
— С тех пор, как ты вернулся, да.
— Почему?
Она улыбнулась:
— Сам знаешь.
— Не уверен. Хотелось бы думать, потому, что я единственный мужчина, с которым сблизилась после того случая.
Поппи промолчала.
— Ну и что же дальше, Поппи? Я сижу тут, умирая от желания тебя поцеловать, и не могу решиться, потому что не знаю, что ты сделаешь: ответишь на мой поцелуй или придушишь меня.
Только не это, подумала про себя Поппи. Мысль о поцелуе, о том, чтобы почувствовать его губы на своих губах, сводила ее с ума. Выпитая бутылка вина, огонь в камине, а рядом — мужчина, при одном только взгляде на которого сладко кружится голова, — все это была ее ожившая мечта.
— Скажи же что-нибудь, — прошептал он.
Но она не знала, что сказать.
— Ты говорила Мике, что в его силах, мол, сломать лед и сказать то, на что Хизер просто не хватает решимости. Если бы речь шла о нас с тобой, я бы предположил, что нравлюсь тебе, нравлюсь больше, чем любой другой, но ты боишься поступить так, как тебе подсказывает сердце. Боишься, так как убедила себя, что не имеешь на это права. Это — часть наказания, к которому ты сама приговорила себя. За смерть Перри.
Поппи даже не пыталась возражать.
— Он мертв, Гриффин. А я жива.
— И в чем твоя вина? Почему ты считаешь, что должна быть наказана за это? И к какому сроку ты сама себя приговорила? Когда ты сочтешь, что искупила вину, и сможешь, наконец, жить нормальной жизнью?
Поппи не знала.
— Или я ошибаюсь? — неуверенно спросил Гриффин.
Не ответив, Поппи молча разглядывала их тесно сплетенные пальцы.
— Нет, ты почти угадал, — чуть слышно сказала она. — Наверное, я и в самом деле наказываю себя.
— Но ведь это был просто несчастный случай!
— Однако его можно было избежать. Если бы мы так не гнали в тот вечер, если бы меньше выпили, если бы не было так поздно и мы бы оба не так устали. Знаешь, в молодости редко думаешь о смерти. Считаешь себя бессмертным.
— И все равно ты не должна во всем винить себя, Поппи. Ты молодец. Ты не сломалась, живешь полной жизнью, работаешь, помогаешь другим. Ты — абсолютно нормальный человек, такой же, как все. Но до определенной черты, которую ты не можешь заставить себя переступить.
Глаза их встретились.
— До какой черты?
— Ту, за которой на лыжах, на снегокатах. Возможность иметь семью, мужа, детей.
— Моя сестра Роуз говорит, что я уже не смогу стать матерью.
— У твоей сестры Роуз в голове дерьмо.
— Гриффин, но ведь ты не сможешь отрицать, что я действительно могу не все — например, ходить.
— Ну, может быть, не так, как я…
— Или танцевать. Даже если мне и удастся преодолеть этот комплекс вины, я все равно всегда буду чувствовать себя виноватой перед мужчиной, который меня полюбит, прекрасно понимая, что стану камнем у него на шее.
Гриффин скривился:
— Еще одна очередная глупость, которую ты вбила себе в голову. — Фыркнув, он сорвался с дивана, подошел к проигрывателю и принялся перебирать стопку CD. Когда он вернулся к притихшей Поппи, комнату наполнили звуки «В этой жизни» в исполнении Колина Рэя.
Гриффин склонился в глубоком поклоне.
— Хочешь, я покажу, как мы можем танцевать. Только ты должна всецело довериться мне, хорошо?
Поппи доверяла ему — и все равно ей было страшно.
Но прежде чем она успела что-то сказать, сильные руки Гриффина уже подхватили ее и подняли.
— Обхвати меня за шею, — прошептал он, и его горячее дыхание обожгло ей шею. Через мгновение они уже танцевали. Прижимая ее к себе, Гриффин слегка раскачивался под музыку, но не так, как он делал это всегда. Верхняя часть его тела двигалась медленными, ритмичными движениями, которые могла чувствовать и Поппи, в то время как он неторопливо кружился по комнате.
— Расслабься, — шепнул он ей на ухо, сделав первый круг, и Поппи послушалась. Она была в восторге от музыки, ей нравился четкий ритм, ей нравилось, как бережно и вместе с тем крепко Гриффин прижимал ее к себе. Она позволила своему телу поймать этот ритм, с удовольствием поболтала его внутри, словно кубик льда в бокале. Уронив голову Гриффину на плечо, Поппи двигалась вместе с ним, и это оказалось на удивление просто. Казалось, их тела слились воедино.
Поппи только-только вошла во вкус, когда песня закончилась.
— Поставь ее еще раз, — тоненьким голосом попросила она. Но Гриффин вместо ответа протанцевал вместе с ней к проигрывателю, чтобы она могла сделать это сама. На этот раз она смогла насладиться музыкой от начала и до конца. Когда мелодия стихла, Поппи подняла к нему лицо — на губах ее дрожала улыбка, в глазах сияло такое наслаждение, что у Гриффина защемило сердце.
Он прильнул к ее губам, словно желая выпить эту улыбку, и у нее захватило дух. Страх, что она сделает что-то не так, что испортит этот сон, неожиданно ставший явью, куда-то исчез, будто Гриффин забрал его вместе с поцелуем. Когда он отодвинулся, голова у нее стала легкой и закружилась, как после бокала шампанского.
— Не останавливайся, — прошептала она и, запустив руки ему в волосы, сама прильнула к его губам. Это было прекрасно, даже лучше, чем ей представлялось в мечтах. Вдруг она почувствовала, что у Гриффина задрожали руки. Она даже не пыталась протестовать, когда он бережно опустил ее на диван и стал целовать, когда губы его скользнули вниз, прижались к ее шее, когда руки его обхватили ее грудь. И стон, который сорвался с ее губ, был стоном наслаждения.