Больше всего Гриффину хотелось бы остаться с ней, наслаждаясь приятной истомой, но ему нужно было успеть на самолет. Решив совместить приятное с полезным, он подхватил Поппи на руки и отнес в душ. Усадив ее на поручни, привинченные вдоль стен ванны, он сам намылил ее, потом жмурился, пока она намылила его, потом они целовались… Как и следовало ожидать, кончилось это тем, что они опять занялись любовью. Завернув ее в пушистую банную простыню и усадив на стоявшее в углу кресло, Гриффин стал торопливо одеваться.
— Времени в обрез, — бормотал он, прыгая на одной ноге и пытаясь другой попасть в носок, — но, ей богу, дело того стоило!
Раскрасневшаяся Поппи выглядела одновременно смущенной и счастливой.
Гриффин снова запрыгал — на этот раз надевая джинсы.
— Я с самого начала знал, что так и будет — когда увидел тебя в первый раз. Нет, когда только услышал по телефону.
— Обманщик! — покачала головой Поппи, но ее счастливая улыбка говорила сама за себя.
— Нет, правда! Между нами с самого начала словно искра пробежала. Неужели не помнишь? И потом, Поппи, таких, как ты, больше нет.
Поппи похлопала по подлокотнику кресла.
— Я — почти как оно.
— Ну и что? Лично у меня в связи с этим проблем нет. — Гриффин поцеловал ее в нос. — Я люблю тебя, Поппи.
Улыбка Поппи вдруг увяла, глаза погасли.
— Поппи…
На ресницах ее повисли слезы, но это не были слезы счастья. Всхлипнув, Поппи отчаянно замотала головой.
— Не надо… не говори… Ты только все испортишь!
— Между прочим, я еще не говорил этого ни одной женщине! А ты, небось, решила, что это так, минутная прихоть?
Но Поппи так и не улыбнулась.
Не зная, что сказать, Гриффин поспешно почистил зубы, побрился и причесался. Она упорно продолжала молчать.
— Только не думай, что обязана что-то говорить, — бросил он. — Сказать человеку, что любишь его — большая ответственность. И я не хочу, чтобы ты говорила мне о любви, если не чувствуешь то же, что и я.
Бросив взгляд на часы, Гриффин тихонько выругался.
— Мне пора бежать.
Раньше Гриффин понятия не имел, о том, что такое разбитое сердце. Если верна поговорка, что всегда кто-то целует, а кто-то просто подставляет щеку, то Гриффин до сих пор всегда был исключительно тем, вторым. Он обычно расставался с женщинами очень мирно, однако ничуть не обманывался насчет той боли, которую причинял его уход. И вот теперь он испытывал ее сам.
Нет, ни о какой ссоре между ними не было и речи — просто Гриффину внезапно отчаянно захотелось сказать ей эти слова. Конечно, он уже успел понять, что на Поппи сильно повлияла психологически та авария. Но им было так хорошо вдвоем. И потом, он же тоже человек, которому хочется, чтобы его любили.
Возможно, Поппи любит его. А может, и нет.
Чувствуя смутное желание вновь стать самим собой — тем самым Гриффином, каким он был, когда еще и знать не знал о существовании Поппи, он подъехал к причалу, где смирно поджидал его верный «порше». Оставив грузовичок Бака в двух шагах от него, он пересел в свою машину и до отказа вжал в пол педаль газа.
Когда его остановили, стрелка спидометра взлетела до восьмидесяти пяти. И хотя полицейский, взмахнувший жезлом, на вид был ненамного старше его самого и его, возможно, мучили те же проблемы, Гриффин и не подумал спорить и принял штрафной талон молча, как и положено мужчине. Когда он снова тронулся, желание гнать куда-то пропало.
Поппи, забрав девочек, решила, что позавтракают они у нее. Тем более что Мика был бы только рад, если бы с ее помощью смог выкроить лишний часок и спокойно поработать в тишине. Поставив в духовку печенье, она быстро погоняла Мисси по новым словам, стараясь не обращать внимания на постоянно перебивающую их Стар. Когда она отвезла девочек обратно в школу, в душе ее воцарился покой.
Итак, похоже, ей удалось удовлетворить Гриффина. Поппи охватило ликование.
Однако радость эта была несколько омрачена сознанием той ответственности, которую она добровольно взвалила на себя, пообещав заботиться о дочках Мики. Увы, до Хизер ей далеко, но для калеки она справляется совсем неплохо.
Завернув по дороге домой на кладбище, она остановилась возле могилы Перри Уокера и сказала ему то же самое.
Но он не ответил.
Что ж, ничего не поделаешь, философски решила Поппи, — он там, а она здесь.
Мика занимался подвеской отводных трубок. Он еще помнил времена, когда трубки загибали вручную, подвешивали их с помощью деревянных скреп, вгоняя в стволы металлические гвозди, а у основания дерева расставляли ведра и черпаки. Трубки, которыми он пользовался теперь, были пластиковые. Каждая была длиной два фута, уже снабжена специальным устройством для подвески и повернута вниз. Все последние ночи он возился с ними чуть ли не до утра.
Но он не думал о сне. Да и мог ли он спать, когда его постель без Хизер была холодной и пустой. Стоило ему только лечь и закрыть глаза, как мысли тут же возвращались к ней, а сердце разрывалось от боли и обиды. Хизер обманула его. Все эти годы она держала его за дурака. Предательница!
Работа была для него возможностью забыться. Кто-то, возможно, назвал бы ее чисто механической — просверлить дырку, забить внутрь распорку, подвесить трубку, а потом ждать, когда потечет сок.
Идиоты, презрительно хмыкнул Мика. Для начала нужно точно знать, где сверлить. Попадешь слишком близко к прошлогодней дырке — едва наберется, чтобы прикрыть донышко. Отвлечешься ненадолго — и просверлишь дерево насквозь. Ну а провозишься слишком долго — не успеешь обойти и половины своих деревьев.
Работа спорилась в его руках. Один быстрый взгляд, и он уже точно знал, где сверлить и в скольких местах. Умелой рукой он высверливал отверстие за отверстием, направляя сверло так, чтобы сок стекал вниз. Он безошибочно чувствовал, насколько глубоко может войти в древесину сверло, чтобы не выйти с противоположной стороны, а темная стружка на сверле укажет, что он угодил в сердцевину. Там сока почти нет, он идет лишь из заболони или, как его еще называют, луба, а от него стружка светлая.
Последние три года он занимался этим вдвоем с Хизер. Мика сверлил, а Хизер ловким и спорым движением вставляла распорку, пока он переходил к следующему дереву. Они трудились слаженно, как настоящая команда, обходясь без лишних слов, а ее энтузиазм ничуть не уступал его собственному.
Вот в этом году все по-другому. Мика трудился не разгибая спины. Его глодала тревога. Солнце стояло высоко, снег с каждым днем становился все тоньше, а вороны вокруг орали как оглашенные. Верная примета, что сок уже на подходе. Мике казалось, что он чувствует, как тот потихоньку поднимается вверх по стволу. Еще пара дней, и сок наберет полную силу. Мика был уверен, что у него в запасе не больше двух дней. А он тут возится с трубками…
— Эй! — окликнул его чей-то хриплый голос.
Мика быстро обернулся. В десяти футах от него стоял Билли Фарруэй. К его незашнурованным ботинкам были прилажены допотопные снегоступы. Куртку старик тоже не позаботился застегнуть. Хорошо хоть у него хватило ума натянуть на голову какую-то замызганную шапчонку. Вот старый хрен, угрюмо подумал Мика, еще простудится! Правда, старик был на редкость крепким орешком. Вместе с ростом он унаследовал от предков и редкую живучесть. Для человека, который большую часть времени проводит согнувшись в три погибели, старик был поразительно высок.
— Эй, привет, — повторил Билли.
— Что это ты тут делаешь? — поинтересовался Мика.
— Да вот зашел посмотреть.
— Ты ж вроде должен быть на озере.
— Услышал, что ты тут один хозяйствуешь. А один ты не управишься, точно тебе говорю.
Мика, не ответив, вернулся к своему дереву. Высверлив еще одно отверстие, чуть повыше первого, он вставил в него трубку, потом снова обернулся.