Разговаривая, я украдкой посматривал на Таню, разглядывал ее худое лицо с тонкой, какой-то прозрачной кожей, с темными широкими бровями и черными блестящими при свете лампочки глазами. Девушка мне казалась еще милей, чем представлялось в моих ночных мечтаниях.
После фильма мы гуляли по деревне. Было тихо. Ветер прекратился еще утром, потеплело, и снег не скрипел под ногами, а мягко шуршал. Мы брели по тропинке, протоптанной за день в свежем снегу, мимо невысоких изгородей из штакетника, окружавших большие крепкие избы деревни. Я чувствовал себя свободно, легко, той скованности, которой я опасался, представляя вчерашней ночью это свидание, не было. Отчего так — я не ведал.
В этот вечер я узнал, что Таня учится в Москве в педучилище. Из разговора с ней я понял, что больше всего она любит возиться с детьми. И что мне тогда показалось странным, видела она себя в будущем хозяйкой дома, многодетной матерью и учительницей сельской школы.
— А почему сельской, а не городской? — спросил я тогда.
— Нет, только не в городе, — ответила она. — Там я чувствую себя роботом. Вздохнуть некогда. Я знаю, у меня сестра там живет. Нет.
В то время ей было семнадцать лет.
С этого вечера я вначале неотчетливо, а потом все ощутимее стал чувствовать себя уверенней и серьезней, стало казаться, что смысл моей жизни теперь ясен, понятен и цель обретена, появилось ощущение, что в жизнь мою вошел человек, о котором я должен заботиться и оберегать его.
Каждый день в три часа я со сладким волнением в груди начинал прислушиваться — не идет ли электричка из Москвы. Наша бригада изолировала трубу недалеко от железнодорожной линии. И вот от платформы «Гигант» доносился характерный звук, похожий на начало завывания сирены. Это набирала скорость электричка. Через минуту показывались вагоны, которые на фоне снега казались ослепительно зелеными. Они проплывали между тонких стволов осин и берез и исчезали за поворотом. Мне нестерпимо хотелось помахать рукой. Я знал, что в одном из вагонов сидит Таня, знал, что сейчас она смотрит в окно и, возможно, видит меня.
Встречались мы почти каждый вечер. И вскоре я начал читать учебники, готовиться к экзаменам. Теперь все мои мечты о будущем были связаны с педагогическим институтом.
Но весной все повернулось по-иному. Я получил повестку. Таня узнала, заплакала.
— Ты меня не забудешь?
— Не говори так… Там забывается труднее.
— Я буду писать тебе каждый день, — шептала Таня.
В эту ночь она впервые привела меня к себе домой, и впервые я ночевал с ней в комнате при свечах…
От этого вечера остались в памяти только неясные осколки: зыбкий, вздрагивающий огонек свечи; близкое, такое родное лицо на моей руке; и губы, сладчайшие в мире губы… Помню, потом мы проводили все оставшиеся до призыва вечера при неверном свете свечи и без конца говорили о будущем.
А через две недели со стареньким чемоданом в руке я, ссутулившись, входил в ворота сборного пункта военкомата, оставив Таню на тротуаре. И еще долго ощущал я на губах солоноватый вкус ее слез…
Я слышал, как жена, окончив проверять тетради, сложила их в стопку, потом встала и вышла в детскую комнату посмотреть — спят ли дети. Я представил, как она поправляет одеяло вначале у сына, он поменьше, потом у дочери. Все матери делают это одинаково. Через минуту она вернулась, подошла к окну, ко мне, оперлась на мое плечо и сказала:
— Метет…
Я молчал. Жена ласково поводила щекой по моему плечу, спросила:
— Грустишь?
— Вспоминал, как тебя встретил. Помнишь, снежный вечер, ты с Олей, ребята под фонарем… Как хорошо, что я тогда не вышел в «Гиганте».
Как странно, думал я, судьба человека порой зависит от такой мелочи — на какой остановке он выйдет. Не испугайся я тогда ночного леса — и жизнь моя пошла бы, скорее всего, по иному пути. Что было бы в ней, трудно сказать! Но жутко представить, что текла бы она без Тани, без наших детей, без школы, ведь до Тани я никогда не думал о работе учителя. Как странно!
Автор приостановил выкладку новых эпизодов