— А электричество?
— Электричество не родилось, — бодренько сказала кузина Сусанна. — Его придумали, но высоко ценю твои шутки. В тёмные дни одни они — спасение.
— И музыка, — как-то туманно сказала бабушка. — Музыка от Бога.
Вороновские под нами, а вместе с ними кто-то ещё, сбоку, разом долбанули чем-то тяжелым по трубам у себя в ванной и в кухне. Дом наполнился стоном и гулом. В кране тонко засвистел воздух.
— Геля! — сказала кузина Сусанна. — Что-то сделай уже. Начнется мигрена и будет страх.
Бабушка задумчиво глянула на нас, поднялась, поддёрнула рукава, подошла к раковине, поднесла ко рту кулак и сказала в него нечто, звучавшее свежо, минимум, при королеве Боне.
Дар распространился вокруг нас, подобный серому шёлку. Прохладный и гладкий.
Я увидел, как обрадовался воде младший Вороновский, несмотря на то, что ему мыли голову. Кто-то выпивший шёл по двору — у таких людей мысли и действия всегда нечёткие, и путника окружали тени… лучше было и не смотреть. И совсем рядом…
На мосту в этот раз царила тишина — не слышно было гусей, воды реки темно и маслянисто переливались под мостом. Ангел застыл в суровой неподвижности: прямой, печальный и укоризненный. Серые плиты были усеяны маленькими красными ягодками, их тормошил вездесущий ветер.
— Рябина! — обрадовался я. — Наконец-то я смогу спросить всю правду!
Прямо из-под моих ног вывернулась лиса, на морде её читалось раздражение, и похоже было, она чего-то сильно опасалась.
— Ты всё блуждаешь… — ворчливо заметила она и постучала по земле хвостом. — А рыцарь…
— В пути, я знаю, — оборвал её я.
— Если бы, — и лиса сделала попытку горько усмехнуться. — Он ведь пришёл…
Ягод на мосту заметно прибавилось, лиса с сомнением огляделась.
— Я должен знать что-то ещё? — спросил я, чувствуя как раздражение покидает меня.
Лиса поспешно оглянулась ещё раз и навострила чёрные уши.
— Ну, мне пора, — заявила она, пластаясь по плитам. — Я и так сказала больше, чем хотела.
— Постой! — крикнул я.
Ягоды хлынули по плитам потоком, вслед низко стелящейся лисе.
«Это не рябина — это остролист», — в панике подумал я.
— Красная шерсть, — высказалась лиса в пространство. — Das ist Shonn…
На минуту она замерла, ягоды столпились около неё широким полукругом.
— Берегись короны!! — крикнула лиса и кинулась прочь, кристомы алым ручьем преследовали её.
— Наступить на ягоду остролиста к несчастью, — сказал я и встретился глазами с кузиной Сусанной.
— Таки так, таки так, — проскрипела она и усмехнулась. — Шамлосник! Проверяешь даму.
На всякий случай я посмотрел на пол, возле ножки стола сидела Вакса и озадаченно тёрла морду лапой.
— Шерсть чёрная, — сказал я. — То есть за ухом, Вакса, черна.
— И то часть провокации тотальной, — сказала бабушка, адресуясь плошке с кутёй — плошка благоговейно внимала ее словам, не думая и пикнуть. — Я как слепая, — вдруг пожаловалась она. — Ниц не вижу. Абсолютне!
— Но то верно, — поддакнула Сусанна. — Обступили власней кровью… Что тут увидишь?
— Музыка… — как-то неуверенно сказала бабушка. — Тут всюду музыка. Такая давняя…
В наступившей тишине вдруг чихнула кошка, из коридора донесся сдавленный шёпот, фырканье, потом раздался гитарный перебор и знакомые голоса вывели комариными дискантами:
Бабушка и кузина Сусанна подхватились и разом глянули в сторону двери, я продолжал рассматривать кошку. Вакса терла морду с явным смущением и определенно желала добиться от шерсти радикально белого цвета.
— За ухом черно́! — сказал я кошке. — Хватит намывать гос…
И увидел брата своего Витю, с дудочкой, в старой бабушкиной кацавейке из котиковой шубы.
— Вертеп!!! — обрадовался я. — И ведь не позвали.
Витя изображал пастушка, который: «загорнувся в кожушок…» и славно наигрывал нечто ирландское на сопилке, следом за ним вошла Неля, обряжённая цыганкой — что было ей очень к лицу. Неля играла на гитаре что-то, на её взгляд, рождественское и тарахтела длинными фиолетовыми клипсами. За ней шла, завешенная «дождиком» словно яшмаком, тётя Женя. Она источала запах ПВА и перьев — к ее старому парикмахерскому халату, кривовато прилепили большие бумажные, облепленные мелким пером крылья, а на голову она накрутила что-то белое и гипюровое — как мне показалось, старый Нелин школьный передник. В руках у тёти Жени была пышно украшенная мишурой лыжная палка — на ней сияла оклеенная фольгой восьмиконечная звезда — в общем, тётя Женя была Ангел, вот я только не знаю первый или второй…