— Ну, достаточно, — раздалось из самой темной части кухни. — Достаточно попусту расходовать данное — это бесполезно.
Вместе с голосом пришёл страх. И холод, и ветер, и дым, и тоска. Я узнал этот голос. Кровь и плоть моя узнали этот страх. И холод, и тоску…
«Сейчас он по-настоящему увидит меня. Преград больше нет, — подумал я. — И я, наверное, умру…» Эта мысль как-то не волновала, гораздо тяжелее пришлось от следующей. «Но ведь Новый Год…» — мелькнуло у меня паническое. И следующая мысль под своим покровом погребла все иные. «А как же мама?» — подумал я и захотел заплакать. Но не от страха — от тоски. От холода.
Бабушка осеклась. Первыми разорвали круг тётки.
— Мама! — провизжала тётя Зоня, вцепившись пальцами в волосы. — Мама! Мама! Будут вешать на столбах!
Рот её перекосился и она икнула. Яна упала на четвереньки и быстро заползла под стол.
— Я в домике! В домике… — крикнула она. — «Дер тыш» протестующе скрипнул.
Тётя Женя быстро прижала обоих своих детей к себе и всё пыталась затолкать их за спину. Глаза её были огромны и отчаяние переполняло их. Кузина Сусанна мелко содрогалась и осеняла себя крестом с удивительной частотой.
Холод и мрак хрипло посмеялись под верёвкой с четырьмя мешочками.
— Вы забыли тут кое-что, — сказала тьма. — Садитесь к столу.
Мы, словно первоклассники, чинно расселись вокруг стола. Яну пришлось выволакивать — она плакала и глаза её потекли. «Весна» показала нам ёлку в гостиной советника и Мари, невесомым облачком тюля лежащую около неё.
— Вот ведь неосторожная дурочка, — произнёс Всадник, выходя из мрака сгустком зловещей тьмы. — А ведь могла задеть вену.
«Весна» погасла. Тишина упала на нас словно лавина. Всадник нёс поднос, на нём лежало нечто большое и круглое. «Голова», — в панике подумал я и зажмурился. Тётки синхронно взвизгнули. Слышно было, как рычит Вакса и всхлипывает Яна.
— Me… Me… Мой мелон, — выдохнула кузина Сусанна и выронила мундштук.
Бабушка молчала.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
безутешная,
в которой речь пойдёт о желаниях истинных и ложных
и о нескромности желаний, каковые погибель
…К нам идёт дурной скиталец.
Громыхнули ботфорты по гулким половицам, Гость пересёк кухню — многообещающе звякали шпоры, чёрные полы плаща хлопали крыльями, разгоняя тепло по углам. Обойдя стол противусолонь, он поставил поднос с дыней в центр стола, уютно расположился на Евином месте и закурил. Длинную чёрную трубку — дым из неё почему-то стекал вниз, на пол, и даже на вид был холодным. Мы молчали. Было слышно, как ветер воет в печных трубах и отчаянно хлопает ставней на чердаке.
— А что это вы в рясе? — спросил я, понимая, что от молчания скоро оглохну. — И почему в обуви на кухне?
— Это не ряса, это плащ, — сказал Гость и уставился на меня прозрачным взглядом.
— А здесь не трактир, — возразил я. Кузина Сусанна выронила мундштук ещё раз.
— Много ты знаешь о трактирах, сопляк, — невозмутимо сказал Гость и цыкнул уголком рта.
— Гораздо больше, чем вы о хороших манерах, — хладнокровно произнёс я.
— Как тебя зовут, щенок? — спросил Гость и опять нервно подёргал челюстью.
— По-другому! — ответил я, понемногу мне стало ясно, что терять больше нечего. Смерть сняла свою хламиду и радостное «Тиинк» её косы я услышу, скорее всего, уже там, за мостом. — Надо вам, собственно, чего? И где, интересно, Ева? Вы её что, съели?
— Столько вопросов, столько вопросов, — хрипло сказал Гость. — А если я не хочу разговаривать с тобой, отродье?
— Тогда идите помолчать куда-нибудь ещё, ладно? — огрызнулся я. — Именно вас, кажется, не звали…
Мне очень не нравится, когда меня называют отродьем. Оскорбительно как-то.
— Ишь ты… — помолчав, произнёс Гость. — Такой тщедушный, а лезет. Тявкает.
— Лезу тут не я, а кое-кто другой, — сказал я. — У вас наверняка и имени-то нет?
Вместо ответа гость лишь погрозил мне пальцем — облик Евы исчезал словно снег на солнце — её шрам на его запястье потускнел, выцвел, а затем и совсем исчез. В волосах перестали мелькать рыжие пряди.
— Я был очень многим, перед тем как надеть это воплощение, — сказал Гость и где-то в недрах квартиры пискнула мышь. — И имён у меня — не менее тысячи.