Из темноты возникает Вакса и залезает ко мне на руки, кошка зевает, потягивается и сворачивается у меня на руках в тяжелый уютный клубочек. Через минуту раздаётся хриплое мурчание. Я доел, и бабушкино обещание стало казаться не таким опасным.
— От одного тебя зависит, сколько в тебе тьмы, — замечает бабушка и вынимает из-под платка руки. Я вздрагиваю.
— Лесик, — говорит бабушка, — ты уже, про́шу, варьят!!! Безумец!!! Неужели ты подумал, что я смогу тебя убить вот так — просто за столом? Свою кровь?
— Так вы же пообещали, — опасливо заявляю я.
— Так то ведь «если», — отвечает бабушка.
— А как мы будем знать, когда настанет «если»? — спрашиваю я, успокаиваясь.
— Следи за ночью, — уклончиво отвечает бабушка. — Тьма подскажет.
Я задумываюсь. Очередной Гость — дама средних лет, в длинном платье и в чём-то, похожем на чепец, проходит мимо. Легкий холод касается затылка, спины.
— Я что-то лучше их вижу, — выпаливаю я. — Лучше чем всегда, они выглядят как живые!
— Чаще пей чужое, — равнодушно произносит бабушка. — Зобачишь и не такое.
— И как же это, бабушка, вы теперь меня одолеете. С моими силами…
— Но я тут не совсем одна, — ласково замечает бабушка.
— И что, тут все Его ангелы? — деланно тревожно говорю я. Бабушка прячет улыбку в платок и покашливает.
— Его ангелы, Лесик, могут уместиться и на кончике иглы. Ежели на то будет воля… Ты не переживай, — говорит бабушка и встаёт. — Помощники найдутся.
В это время безмятежно спящая Вакса вонзает в меня все когти. Я издаю короткий крик и спихиваю кошку на пол.
— А это лишнее, — сурово говорит ей бабушка. — Не ломай с себя тигруса.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
в конце которой выключают чайник,
в середине спрашивают Предстоящий День,
а в начале выбивают зло
Ночью мне снился Всадник.
Верхом на чёрном мраке он нёсся прямо на меня, лицо его сияло скорой победой. Хлопал по ветру плащ. Где-то в чёрной бездне над дорогой, тоскливо ухали совы. Я не мог ступить ни шагу, просто стоял на светящейся в темноте дороге и слушал глухой, как сердечная боль, перестук копыт коня, и часть меня ликовала. Торжествующе свиристела флейта.
Что-то толкнуло меня в плечо. Я разлепил глаза и сел на кровати. Очень болела голова. Надо мной, закутанная в клетчатый платок с головы до ног, стояла бабушка.
— Все-таки это плед! — сказал я спросонья.
— Даже два, — неторопливо произнесла бабушка и потрогала мой лоб. Провела по нему пальцами, отняла руку и дунула на нее. Головная боль прошла, — будто из-подо лба уползла злая змейка.
— То всё химеры, — удовлетворенно сказала бабушка. — Так, сейчас не до того. Я отвлекла его забавкой. У нас есть пувгодынки, но до крайности годынка. Идем, попытаем твой дар и выбьем с тебя тёмную часть. Как то говорится — зло злом.
Я машинально потрогал волосы. Они у меня тёмные.
— Больно не будет, — доверительно сообщила бабушка, укутанная словно пилигрим.
— А я уже и привык падать, — пробурчал я в ответ.
Мы прошагали на кухню. Там отчетливо пахло узваром и коржиками.
На столе, помимо шандала, пепельницы и книжки, расположилась та самая черная миска, в ней неспокойно плескалась вода, от воды шел легкий дымок, он тянул ароматом полыни и еще чем-то, знакомым и очень тревожным.
— Нет-нет-нет, — сказал я и замер на месте.
Бабушка остановилась и круто развернулась на ходу. Подол пледа пролетел над полом карнавальной волной, чередуя белые и черные клетки.
— Цо то е, — мрачно осведомилась она, — звыкла непокора? Крывляние?
— Я в воду смотреть не буду, — заявил я и шмыгнул в знак протеста.
— Дурень, — беззлобно заметила бабушка. — Кто-то сказал, что ты деинде глянешь? То вода будет смотреть на тебя.
Я опасливо подбираюсь к столу.
— А где Гости? — спрашиваю я.
— Заслала в Женину комнату, — говорит бабушка, устраиваясь на кушетке в своём бесконечном пледе. — Пусть покрутятся у ёлки. Поблазнюют.
Я замечаю у самой тарелки маленькую тёмную вещь.
— Бланки!!! — говорю я.
— Ага-ага, то они, — уютно замечает бабушка.
— Подуй, сказала, подуй на стул!
Я послушно дую на стул и усаживаюсь.
Вода, поволновавшись, издает нечто, похожее на хлопок. Я усиленно нюхаю воздух.