Эта карта молчит. Всегда. Так молчат грозовые тучи, или чёрное озеро, полное холодного безучастия… Книга — бланка тайны, всегда одной из многих. Она — это учение во всех известных смыслах. Намеренно скрытое знание.
— Книга, считай, что далеко, — говорю я. — Значит ничего важного. Я всё и так знаю… Скрыто — не забыто…
— Раны Господни, Лесик, но что ты бубнишь? Смотри скорее…
— Чего скорее, скорее? — удивляюсь я. — Я ж перевернул карту. Ну книга, я же говорю — скрытка, тайна и загадка, а еще опасность.
— А в чем она? — надменно спрашивает бабушка, мелькая белыми клетками пледа.
— В бидоне… — огрызаюсь я.
— От у него помощи и попроси! То прекрасна для тебя компания — бидон.
— Чего это? — подозрительно интересуюсь я.
— З порожнего в порожнее, — самодовольно подытоживает бабушка. Я фыркаю. — То пустое, — продолжает она нетерпеливо. — Та бланка тут специально… Ну сосредоточься уже. Что видишь?
— А… — начинаю я, тут до меня доходит. — И… — продолжаю я, задумчиво. — О…
— Сколько букв ты скажешь ешче? — сурово рычит бабушка и клетчатым привидением выплывает из своего угла. Вместе с ней волной на меня плывет дар. Даже не так — ДАР. От него у меня звенит в ушах и обостряется зрение, да и слышу я больше, чем хочу…
— Я не специально, я не подумал, подождите… — пищу я.
Бабушка нависает над столом — плед сполз, кисть левой руки у бабушки перемотана разноцветными нитями.
— Повторяй за мной, — говорит бабушка. — Во имя Колеса, Косы и Нити.
— Воимяколесакосыинити — бубню я, бабушка неодобрительно косится на меня и продолжает. — Я прошу: собаку и луну — дать мне силу и право на знание.
— Лунуисобаку — повторяю я и чувствую, как ноет ударенное «струмом» место.
— Боярышник и пепел…
— Пепелибоярышник…
— Пусть сохранят все в тайне…
— Пусть все сохранят в тайне…
— Зачем ты переставляешь слова?
— Зачем… — и я передергиваюсь от того, что узнаю, что только что, у соседа с первого этажа умер в больнице отец… Славино горе разносится по всему дому, синими злыми искрами, взламывая половицы.
— Разве это так важно? — спрашиваю я у бабушки.
— Ну то конечне — важно тылко глянуть Чубурашку. Такое, — резюмирует бабушка.
— Давай, гляди в бланку, сосредоточься… — и она отходит обратно в темный угол, как-то призрачно и беззвучно, вслед ей тянутся нити, но клубков я не вижу….
Никогда мне, видно, не удастся узнать, что это за произведение и кто его автор.
«Книга» — на старинной, позеленевшей от времени молескиновой скатерти, всегда закрыта. Ее красный сафьяновый переплет окован почерневшими серебряными птицами и буквами. Два тёмных фермуара подрагивают сбоку фолианта. Среди тёмных, хрупких даже на вид страниц — несколько расшитых закладок…
— Так, так, — раздается из угла. — Прентко, прентко, прентко: скажи книге, жебы открылась.
— Но она никогда не открывалась, — удивляюсь я.
— А ты часто просил? — бабушка стоит у тахты и как-то странно колышется — будто плохая картинка в телевизоре.
— Нет, — честно отвечаю я. — Но я очень хотел…
— То чего ты ожидаешь? Конца святу? Нового году? Чи свою оту… Чубурашку?
— Чебурашку, бабушка, — оскорбляюсь я.
— Едына холера, — нетерпеливо говорит бабушка. — Просим книжку…
— Да, — согласно киваю, — но как?
— Так, — говорит бабушка, — поглёндай внутрь себя. Видя мое недоумение, она терпеливо продолжает. — Ну закрой очи.
Я послушно закрываю глаза. Не давая Дару взять верх, я прошу:
— Бабушка, быстрее.
— А то что? — мстительно спрашивает бабушка.
— Молоко убежит… — бурчу я.
— Звыклые бздуры, — резюмирует бабушка, я слышу шорох пледа по полу, и она завязывает мне чем-то глаза. Тем временем колокол принимается за своё…
— Так. Ну, из чего сделана книга? — спрашивает она.
— Из бумаги, — говорю я, мысленно отгоняя звон.
— Нет, она очень давняя, очень, — говорит бабушка. Судя по звуку голоса, она ходит вокруг стола. Шагов я почти не слышу.
— Пергамент? — удивляюсь я.
— Верно, — говорит бабушка.
— Еще?
— Нитки?
— Нам они ни к чему…
Воцаряется молчание. Плед шуршит по полу. Неравномерно гудит холодильник.
— Сапьян! — торжественно произносит бабушка.
— И что?