— Попроси его…
— Смешно, бабушка, давайте попросим и чернила тоже.
— Но ты и посмейся, только нет на то времени, — довольно равнодушно замечает бабушка. Ставня на чердаке оглушительно хлопает. Вода в трубах издает короткий низкий рев — кого-то в доме посетила надежда набрать ванну. А может, Вороновские достучались…
— Лесик, говорю тебе: проси, умоляй — буде открой книгу, а то кончится все плохо, — говорит бабушка без всяких загадок и эмоций в голосе. — Час урушает…
— Я попрошу замок — торжествующе говорю я.
— Хм!!! — говорит бабушка, придвигает к себе пепельницу и раскуривает сигарету, — хм, — говорит она и тарахтит коробком со спичками. — Но то пробуй, чего нет. Имеем хвыльку часу.
Я вдруг вспоминаю о брелоке, белом брелоке с Ормянской. «Он отворяет… — пролетает нежная челеста в сумерках нашей кухни, — осталось призвать его».
Я зажмуриваюсь посильнее. «Седьмой, восьмой, девятый — держатся недолго», — тихонько говорю я. Сдвигаю повязку на лоб и открываю глаза — на скатерти лежит брелок, белый заяц, в лапах у него зажат факел, к брелоку прикреплен крошечный чёрный ключ.
— Именем владелицы ключей и хранительницы замков, я прошу…
У меня пересыхает в горле и страшно ноет спина, но я продолжаю:
— Я очень прошу помощи. Нижайше…
— Будь трижды благословенна Она, — доносится со стола тонкий голос.
— Ныне и вовеки, на всех перекрёстках, — заканчиваю я. Спина стихает.
Заяц становится на задние лапы и знакомым глухим голоском спрашивает:
— Что будем открывать теперь?
— Книгу, — говорю я, — старую книгу, вон ту на бланке, очень прошу.
Бабушка пытается поддёрнуть плед на руках и чуть не оцарапывает сама себя, пепел с ее сигареты падает прямо на скатерть.
— Нетрудно, — говорит заяц. — Неужели тебе не страшно?
— Пока не очень, — застенчиво говорю я.
— А сумеешь ли ты прочесть что-либо, когда она откроется? — спрашивает заяц, подходя к бланке и волоча за собою ключ.
— А она откроется? — пользуюсь я недозволенным приемом.
Заяц вместо ответа смотрит на бабушку, она смотрит на него сурово, словно Паллада, из облака табачного дыма.
— Хорошенькое воспитание, — говорит он ей.
— Ой, я про́шу, — отвечает она. — Мы не в Трианонах Малых. Он же высказал уважение Ей? Чего еще?
— И то, — горестно вздыхает заяц, — год от года вы всё черствее…
Внезапно разгоревшимся маленьким ярко-красным огоньком-факелом он касается четырёх углов карты, бормоча при этом слова все как одно заканчивающиеся на ―ус. Напоминает все это считалку: «Эус, беус, кислодеус».
«Энея звали Энеусом» — вспоминаю я.
Тем временем изображение на карте приходит в движение. Книга вздрагивает. На жёлтой стене за нею мелькает быстрая серая тень. Складывается впечатление, что кто-то пытается вытянуть из-под книги скатерть.
— Ну ты посмотри, — произносит заяц. — Имя Госпожи сказано и услышано… Открывайся!
Книга подёргивается и рисунок на ней начинает, переливаясь радугой, изменяться…. Но ничего более не происходит.
— Скажи волшебное слово, — говорю я хрипло.
— Это какое же? — обидчиво произносит заяц, факел в его лапах пылает рубином, и смотреть на этот огонёк просто больно.
— Не «же», а «пожалуйста», — прокашливаюсь я.
— Хм… — издает заяц. — Пожалуйста, — и он ещё раз стучит палочкой по углам карты. Книга незамедлительно открывается. За столом происходит толкотня, зайцу прижимают лапку, он рассерженно кричит, бабушка вспоминает Раны Господни и стряхивает пепел мне на руку.
Я не отрываясь смотрю на книгу — никаких рун, завитушек, вычурных шрифтов — я вижу отпечатанную фиолетовым цветом, наверное третью копию обычной канцелярской страницы, медленно проступающую на правом развороте книги, бледные буквы гласят: «…тебя ждет испытание на прочность. Всякое испытание в конце концов исходит с небес: действительно ли твоя позиция находится в согласии с Божьей волей? Докажи это! Впрочем, если ты собрался в чем-то рискнуть, можно приобрести больше, чем потерять». Тут тень закрывает карту полностью, из нее, словно из разбитого окна, тянет уже знакомым холодом — вырвавшийся вперед заяц тараторит:
— А я так и думал, так и думал.
Он касается внезапно мигнувшим факелом углов карты и строго говорит:
— Закройся!
Карта немедленно тускнеет, тень истаивает на ней, словно влага на раскалённом камне.
— Я не прощаюсь, — произносит заяц в нашу сторону и становится, уменьшившись, вновь брелоком — белым гладким камушком.