Слышно было, как Витя сначала сопит, потом расхаживает под дверью.
— А отдать за нее что-то должен тебе? — подозрительно спрашивает он.
— У меня всё есть. Мне ничего не надо, — говорю я, пытаясь с помощью зеркала на стене и маленького зеркальца-личика рассмотреть свой профиль. В последнее время мне не нравится мой нос.
— Ну хорошо, ладно, — говорит Витя. — Попробую. А ты точно не знаешь, где она, а, Лесик?
Вместо ответа я включаю воду, вспыхивает колонка, ванную застилает пар. Меня знобит. Я умываюсь горячей водой, протираю зеркало — единственное отвоёванное тётей Женей, и вижу за своей спиной, на фоне шкафчика, полотенец, тусклых кафелинок цвета слоновой кости знакомую темную фигуру, состоящую из трепетного дыма и неистовой улыбки. И нет ни Ангела, ни моста. Тонко и яростно поёт флейта, вбирая в себя дым и свист нездешнего ветра, звук её становится всё грубее, и кажется мне, что я слышу, как воют собаки. У меня пересыхает в горле, и лампочка над головой предательски гудит, огонь в колонке плюётся зелеными искрами, мгла застилает всё небольшое пространство зазеркалья у меня-зеркального за спиной, топот и лай становятся всё различимее, и уже ясно — рог охотника поёт, предвкушая Ночь Дымов.
Я цепляюсь за раковину непослушными пальцами, чувствую, как медленно становится скользким пол и как ломит ноги от страшного холода, как гудит в ушах от звуков погони, и всё же мне не кажется, что Всадник нашёл меня. Еле отлепив от раковины руку, я рисую на вновь запотевшем зеркале круг, и треугольники, и точки. Пальцы мои сводит судорога. След на стекле набухает красным… По трубам проходит ровный гул. Что-то шуршит внутри стиральной машины. Душ включается сам и, выдрыгиваясь раненной коброй на своем шланге, кропит всё вокруг кипятком. Звуки гона становятся тише. На полу озерца воды — подобно каплям ртути. На совершенно материализовавшемся в зеркале лице туманной зыбью пробегает тень досады.
— Сстарые шшштучки, — шипит дымом улыбающийся рот. — Погоди, щщщенок, власссти Сстарухи конец.
— Не факт, не факт, — говорю я одубелым языком и ставлю в Печати последнюю точку.
Зеркало — вновь: старое, небольшое, поцарапанное зеркало, всё в кровавых точках, словно в правильно расположенных брызгах; огонь в колонке гаснет, лампочка перестает трещать и гудеть, я сажусь прямо на мокрый пол, и из уха у меня стекает что-то горячее, а сердце тяжело бухает где-то у ключичной ямки.
Дверь в ванную открывается беззвучно, на пороге стоит бабушка, в английской юбке и зелёной блузе, ворот блузы расстегнут.
— Но-но-но, — говорит бабушка, подбирает подол юбки и присаживается рядом, негромко звякают ключи в кармане — Тихо-тихо-тихо, — бормочет она. — Боль прогоню сейчас, не плачь. Даже глаза не закрывай. Покажи мне то ухо.
Я сползаю боком, неловко, прямо на плитки пола, и жестокость недавней улыбки разрывает мне сердце.
— Боюсь я, бабушка, с такой болью вы не справитесь, — говорю я и понимаю, что плакать не могу. — И слёзы у меня забрали! — кричу я и в ярости бью по чугунной львиной лапе, подпорке для ванной. Бабушка проводит по моей щеке ладонью — рука её пахнет табаком и «Быть может», я чувствую её Дар, знаю, что ей снилось ночью, и не вижу больше ничего. Ничего. Только свет. Боль проходит, сердце возвращается на место, от крови в ухе и на пальцах не остается и следа.
— Пока справляюсь, — удовлетворенно говорит бабушка, — с болем, с горем, та не с тобой. Ты вышел из-под контроля. Абсолютно.
Щёлкнув коленкой, она встает и протягивает мне руку.
— Ну сдайте меня в макулатуру, на «Анжелику», — слабо говорю я и начинаю подниматься.
В этот момент в проеме двери появляется сияющий Витя:
— Я отнёс Зембам сахар! — торжествующе произносит он. — Килограмм. И она нашлась!
Бабушка супит брови и подозрительно смотрит на меня. Я, осторожно переступая, воробьиными шажками плетусь в кухню, дальше в бабушкину комнату, и мне печально.
— Пуговица! — радостно оповещает присутствующих Витя. — С батника! Голубенькая! Она была в банке.
— Власьне! — вступает бабушка. — И баньтык, и банка, и нервы мои — всё на местах! Тишина! Вигилия! Спокуй. Иди уже, старче. Она прикручивает в колонке газ и подталкивает меня в сторону кухни. Я слышу, как в тёти-Жениной комнате Витя тайно включает телевизор. Паспарту кричит: «Проделки Фикса!!!».
Он даже и не догадывается, куда делись некогда солдатики из набора «Ледовое побоище» — серые, оловянные, гладкие. Как их Витя искал потом! Даже завязал веревочкой ножку стулу. И нашел — заботливо спрятанный бабушкой набор «1812» — красный и торжественный, получил подарок на день рожденья на две недели раньше. И сам был весь вечер — красный и торжественный, несмотря на мои рассказы про «оловянную чуму»…