— Лесик, — мягко сказала бабушка, дотащив меня до дивана в своей комнате. — А ты вильготный, то есть то… влажный!
— Это оттого, что вода мокрая, — сказал я и начал расстегивать пуговицы. Пальцы покалывали иголочками остаточной боли, так бывает, если долго гуляешь без перчаток.
Бабушка прошлась по комнате, дала мне полотенце, нашла на этажерке сигареты, закурила, присела на кровать и оказавшись на одном уровне со мной, произнесла совсем сиропным голосом:
— А за тобой гонялась Охота…
— Я так рад! Страх как счастлив, — сказал я и снял мокрые брюки. — Вот хочу я знать, почему за вами никто не гоняется, или за Ваксой? Всегда только я.
Бабушка встала и пыхнула дымом в сторону.
— Цель мелкая, — проговорила она и поправила невидимку надо лбом.
— Ну Вакса не такая уж и крошка, — буркнул я, сворачивая носки в мокрый комок. — В ней много внутренностей.
— А как ты знаешь? — медоточиво спросила бабушка.
— Дар! — неубедительно пискнул я. Бабушка сделала круглые глаза и раздавила окурок в пепельнице. В комнату устало вошла обозначенная Вакса, волоча за собой длинный черный хвост. Она запрыгнула на бабушкину кровать и, кратко мяукнув, разлеглась у подушки.
— Так. Там всюду пошпортано, — сказала бабушка. — Убирайся. Я отдохну. Прилягу. Позднейше жду для разговоры.
— «Это шифровка…» — тускло подумал я, выбираясь из бабушкиной комнаты.
Словом «убирайся» бабушка обозначала процесс одевания, а «пошпортать заналежне» — значило хорошенько убрать.
Опасливо высматривая Охоту, погоню и другие порождения дымных ночей, я прокрался мимо ванной в нашу с Витей комнату. По ногам дуло. У порога входной двери что-то блеснуло, я обернулся — всё та же прихожая; крашеные в вишнёвый половицы, домотканый коврик, рождественник на окошке, чуть приоткрытая форточка для них…, колышется занавесочка — «фиранка». Всё.
— Это все усталость. Мерещится, — облегченно подумал я. И стоило мне развернуться в сторону комнаты — ноги мерзли, все-таки зима и холод, и сквозняки, несмотря на печку и батареи — как краем глаза заметил; перед дверью вновь что-то блеснуло… Так глухо и давне — словно нехотя.
«Надо бы разобраться, — подумал я. — Собирать будет некому», — мелькнула ехидная мысль, и я потрусил в комнату одеваться.
Оделся я очень быстро, хотя судороги то в ногах, то в пальцах заставляли меня сипеть от боли.
Витя обнаружился в соседней комнате у телевизора. Вообще-то я искал анальгин. Безмятежный, как майское утро, Витольд лицезрел австралийский мультик по телевизору и приторачивал к батнику «однайдённую» голубенькую пуговичку.
Вокруг него стайкой вились они — Гости, примеряясь, по-видимому, к иголке.
— Витя, — сказал я шепотком, — в Вигилию не шьют…
— Я, — лучась счастьем, сказал Витя, — не шью, я пришиваю…
— Тем хуже для тебя, — быстро сказал я. Гость высокого роста, с плохо различимым, словно скошенным лицом, обернулся, насколько это было возможно для призрака, и глянул мне в глаза; он уже было совсем примерился к синей ниточке… Я дунул в его мерцающие прозрачным серебром глаза и выхватил у Вити иглу.
— Холодное железо, — предупредил я Гостя. — Даже если ты предок…
Витя перекусил нитку на весу и надел батник. Пуговицы до конца он не расстегивал и любую рубашку надевал через голову.
— Ты, Лесик, тут с бабушкой совсем чокнулся, — самодовольно произнес он, выныривая из ворота. — Вот с кем ты сейчас говорил?
— Если б ты знал, ты б испугался, — сказал я и намотал нитку на иглу, она стала похожа на кокон.
За окнами день превратился в декабрьскую мглу совсем.
Издав высокую ноту, творение австралийских аниматоров завершилось. Витя, пропрыгав по комнате на цыпочках, выключил телевизор.
— Святой Отец не придёт, — успокаивающе сказал я. — Не нервничай так.
— А бабушка? — деловито осведомился Витя.
— Она у него давно умерла, — ответил я, хлопая ящиками стола. У тёти Жени была отвратительная привычка перепрятывать аптечку — ей казалось, что таблетки находят и уносят мыши.
— Наша бабушка? — спросил Витя. Я наконец нашел анальгин, но прищемил ящиком палец.
— Бабушка наша пошла отдыхать и поговорить с Богом… — сказал я, размахивая рукой.