А хочется, чтоб никогда не возражали, пусть хоть и разумно?
Ну, лет десять назад хотелось. Лестно было бы. Гонору побольше имел, а уверенности, что сможешь управлять всем этим, не хватало тогда. Втайне от других даже удивлялся порой: управляется вроде! Но время от времени все же еще и доказывал это — и себе, и другим... Щедро «фитили» раздавал своим подчиненным — начальники считали тебя тогда очень требовательным командиром. А подчиненные?.. Вот потому и наказывал: чтоб не забывали, что ты — их командир...
— Сколько же продержался ваш штурман? — не глядя на Букреева, спросил он.
— Десять дней, товарищ командир. Еще должен был... — сказал Букреев, и это, видимо, означало не «должен был», а «мог», то есть мог продержаться как угодно долго — такой, мол, у него штурман. — Но выписан по настоянию Мохова. Да и... можно уже было...
Почему «можно уже» — Осокин понял...
— Вы хотели сказать, по настоянию капитана первого ранга Мохова, — строго поправил он, подчеркивая звание Мохова. Букреев был все же подчиненным и не должен был забывать этого.
— Товарища капитана первого ранга Мохова, — согласился Букреев. Так согласился, что лучше бы уж промолчал.
— Признан, конечно, годным? — спросил о штурмане Осокин.
— Так точно, товарищ командир.
— Он категорически отказывается от новой должности?
— Он не от должности отказывается, — сказал Букреев, — а от должности в другом экипаже. На моем корабле сегодня утром приступил к командованию штурманской боевой частью.
— Что ж, мы неволить не будем. Но когда уйдет ваш помощник и вы захотите поставить на его место штурмана, мы подумаем, целесообразно ли предлагать должность, от которой ваш штурман уже отказался.
— Захочу поставить штурмана, товарищ командир, — подтвердил Букреев.
«Ох, как ты себе сам жизнь усложняешь», — вздохнул Осокин и подумал, что хлопотно все же иметь таких подчиненных, как Букреев. Правда, хлопотно только на берегу... Но сам бы за Букреева тоже дрался, а? Дрался бы, сказал себе Осокин, чувствуя, что не слукавил и что это, оказывается, все-таки приятно, если до сих пор еще имеешь иногда желание тоже усложнять себе жизнь.
А странно все-таки: и решил ведь уже не трогать Володина — в чем-то, может быть, просто назло Мохову, наперекор всей этой шумихе, — а вот надо сейчас так объясниться, чтобы Букреев не понял эту уступку как личное к нему расположение, не воспринял как свою победу.
— У вас через неделю длительное плавание, давайте так и решим, — подытожил Осокин. — Штурмана пока оставляю, не хочется давать вам другого человека перед таким делом.
— Есть оставить штурмана на корабле, — удовлетворенно сказал Букреев. Автономка, потом отпуск, а там, может, и забудется...
«Ты подожди радоваться, — глядя на Букреева, думал Осокин. — Твое-то наказание впереди. И теперь построже придется, чтобы начальство упредить... Не станут же из-за этого случая отменять мою меру взыскания. А дважды за одно не наказывают, так уставы говорят. Значит, скорее всего, обойдется нашими местными деяниями... Ничего, и тебе на пользу, и остальным в поучение. А вернешься после автономки — там посмотрим...»
— Погодите радоваться, Юрий Дмитриевич, — сказал Осокин. — За стойкость, проявленную в госпитале при выполнении вашего сомнительного указания, вы своего штурмана хоть поощряйте там как хотите, а я перед ужином собираю командиров...
— Есть прибыть для наказания, — понял Букреев.
Осокин усмехнулся такой понятливости и добавил уже совсем почти благосклонно:
— Формулировку, честно говоря, я еще не придумал. Обманом назвать — не хочется. Авантюрой?.. Так нет же такой формулировки... Но мы-то с вами ведь знаем за что?
— Знаем, товарищ командир.
— Тогда все, Юрий Дмитриевич. А мораль по этому прискорбному случаю... Ну, сами потом в баснях подберите.
— Ясно, товарищ командир. Если не найти будет, с замполитом посоветуюсь. Он начитанный...
Осокин улыбнулся.
— Что, бывают стычки? — спросил он.
— По-разному бывает... — Букреев пожал плечами.
— Хотел бы с другим служить? Только честно...
— С этим бы хотел, — подумав, сказал Букреев.
— Почему?
— Не знаю, — честно сказал Букреев.