— Нет, — рассмеялся Андрей Михайлович. — А зачем, собственно?
— Ну да, я понимаю: какая в этом практическая ценность? К оперативной технике не имеет никакого отношения, к анализам не подклеишь, к истории болезни не подошьешь...
— Да и, я думаю, издателя нелегко найти будет, — в тон ему ответил Андрей Михайлович.
— Во-от... — протянул отец, как всегда, обычно, когда бывал с чем-то не согласен. — Но если из этого исходить... В литературе тогда много бы чего не было. Найдется издатель, не найдется... Рукописи-то не горят, Андрюша.
— Увы, папа, горят. Еще как горят! Это мы себя просто успокаиваем...
— Во-от... — снова протянул Михаил Антонович. — А жаль, что не напишешь. Неумирающая была бы книга. Техника операций усовершенствуется, методы исследования изменятся, истории болезней станет какой-нибудь робот заполнять с твоего голоса, а это — про сострадание — останется... Ну что, домой пора? Что-то устал я сегодня...
Андрей Михайлович опешил.
— Но... мне казалось, ты о чем-то поговорить хотел. И мы специально...
— Я?! О чем?
Недоумение отца было столь искренним, что Андрей Михайлович ничего теперь не понимал. Зачем же они ходили тогда?!
На обратном пути отец, видимо, вспомнив о чем-то, заулыбался, и Андрей Михайлович спросил:
— Ты чему?
— Да вот мои ребята трудный вопрос недавно задали...
Они спросили его: иногда говорят — «прожил счастливо»... Где тут мерило?
«Ответ на этот вопрос люди всю жизнь ищут, а вы мне время на переменке отвели», — попробовал отшутиться он, но они, решив, наверно, облегчить ему ответ, выразились конкретнее: «Михаил Антонович, а вот если бы вы, к примеру, узнали, что завтра — последний ваш день... Вы бы что?»
Он пожал плечами: «Я бы пошел на урок. Как обычно».
Выслушав эту историю, Андрей Михайлович усмехнулся:
— Да... Разочаровал ты их.
— Какая уверенность... — Михаил Антонович с удивлением посмотрел на сына. — Хотя... Ты прав. В их глазах было столько недоверия, жалости, даже, по-моему, ужаса: тратить свой самый последний день на школьные уроки?! Впрочем, это понятно. Откуда им — в их годы! — про это знать?
— Про что? — спросил Андрей Михайлович.
— Ну, что удовлетворенность прожитой жизнью — это, наверное, и есть счастье...
— А может быть, «ты счастлив?» или что-нибудь в таком же духе — вообще опрометчивый вопрос? Потому взрослые люди и остерегаются его задавать — и себе, и другим... А вы небось до сих пор учите школьников, что «человек рожден для счастья, как птица для полета»? Верно?
— Н-ну... в общем... Но знаешь, Андрей, не такая уж это бессмыслица. То есть я хочу сказать, совсем не бессмыслица!
— Вот-вот. Оттого мы и вырастаем в твердой уверенности, что рождены исключительно с этой целью. Чтоб быть счастливыми. Так что, раз обещано, — подайте-ка мне счастья! А как же иначе? Ведь положено?!
— Нет, вовсе не «положено». Речь совершенно о другом! Дело не в обязательности счастья... Понимаешь, то, что родился именно я, ты, другой, третий — это, в конце концов, случайность. Выходит, каждый из нас родился как бы вместо кого-то и, значит, живет за кого-то, кто мог бы сейчас жить. Не отсюда ли и наше ощущение, что тот, кто может быть счастливым, — должен, даже обязан им быть... Да хотя бы уж для того, чтобы... ну, не знаю... чтобы оправдаться перед тем неродившимся, чье место в этом мире ты занял...
— Любопытно, — проговорил Андрей Михайлович. — Занятный поворот. Никогда как-то не думал...
— А ведь есть еще и погибшие на войне — вместо меня, тебя... И такие, кто просто умер, не дожив до моих, даже до твоих лет. Их уже нет, а я живу... Выходит, и перед ними мы тоже обязаны...
— Но если... если не получается быть счастливым, — возразил Андрей Михайлович, — разве это вина?
— Нет, конечно. Но если заранее, даже и не сопротивляясь, не делая настоящих попыток, легко довольствоваться чем-то иным, чем счастье...
— Мне кажется, это все-таки слишком отвлеченные рассуждения, — сказал Андрей Михайлович, стараясь быть помягче. — В жизни все проще... — Он взглянул на часы. — Извини, мне еще статью дописывать...
Поздно вечером, когда давно уже затихли телефонные звонки и все спали в квартире, Михаил Антонович, проверив тетрадки с сочинением, достал с антресолей на кухне свой дневник, который довольно аккуратно вел в последние годы, и, прихлебывая остывший спитой чай, записал:
«Необъяснимое, странное непонимание сидит в нас... Когда о каких-то пустяках говорим, о бытовых, ничего, в общем, не значащих мелочах жизни — это считается не «отвлеченное», а когда о самой жизни — мы почему-то зовем это «отвлеченным», как раз, может быть, тогда-то и не отвлекаясь от жизни».