Домашние его, как и всегда, считали, что он конечно же дописывает какую-нибудь статью, готовится к очередной лекции, и, значит, никто не смеет мешать ему в эти часы без крайней необходимости, а он просто лежал на диване и то с обидой думал, что, видно, никому из его близких и в голову не приходит, что он и еще в чем-то нуждается, кроме своей работы, то, в который уж раз перебирая в памяти последние дни, снова упрекал себя, почему он все-таки не вмешался тогда, не показал отца хорошему терапевту.
Андрей Михайлович прямо зрительно представлял, как же это все несложно было бы: он берет такси, подъезжает за отцом к школе, десять минут езды оттуда до института... Всего-то десять минут! А там — пешком до кафедры терапии еще минут десять... Все это так просто, так достижимо, что как будто еще и сейчас можно успеть... Да, но как же было угадать то, что так исподволь надвигалось?..
Все-таки даже и в чем-то возможная своя вина находит всегда какое-то оправдание, но возможная вина другого человека — пусть, как и твоя, совершенно невольная — кажется обычно гораздо более очевидной, и Андрей Михайлович с болью и раздражением подумал о том, что, может, в то последнее утро все еще оставался какой-то шанс, если бы... если бы мама, уйдя на пенсию, не стала включать телевизор с самого утра. Видимо, не дозвавшись ее, отец вынужден был идти к ней на кухню, сделав неимоверное и, похоже, роковое для себя усилие. Хотя... кто знает? Да и «скорая» задержалась с приездом чуть ли не на целый час...
Почему-то всегда кажется, что для счастья так много нужно... Но вот стоит случиться по-настоящему серьезной беде, несчастью — и понимаешь вдруг, как мало, в сущности, нужно было бы теперь для твоего счастья: всего-то лишь чтобы не было того, что случилось.
Мысль эта казалась сейчас настолько очевидной, простой, что Каретников удивился, как же это она раньше ни разу не приходила ему в голову. А ведь знать бы только, что рядом, за стенкой, склонился над тетрадками отец, или слышать, как он расхаживает по квартире, высокий, худой, покашливающий по утрам, и как он спрашивает у матери, не попадалась ли ей на глаза его линейка. Все они уже давно знали, что речь могла идти только о складном метре, который отец упорно именовал линейкой. Пользовался он им уже много лет исключительно с одной и той же целью: он все прикидывал, как они вдвоем с сыном соорудят в прихожей какой-то необыкновенно вместительный шкаф, куда сразу, наконец, можно будет упрятать все их пальто, и лишнюю обувь, и многочисленные сумки и чемоданы, которыми уже давно не пользовались, но и расстаться все не решались.
Мать обычно переспрашивала, какую линейку он имеет в виду, отец подробно описывал, как выглядит этот складной метр, а Каретников, невольно прислушиваясь к их разговору у самых дверей его кабинета и отвлекаясь от своих дел, начинал раздражаться. Его всегда удивляло, что отец именно к матери обращался, которая вообще никогда не умела что-нибудь отыскать в доме, даже если эта вещь лежала на видном месте. К этому тоже все давно привыкли, как и к тому, что отец собирается сооружать шкаф и за несколько лет насобирал для этого столько деревянных брусков, фанеры и досок, что можно было, наверно, уже небольшой сарай построить. Мама начинала очень деятельно разыскивать пропажу, тут же, однако, отвлекалась на что-то другое, чтобы потом, спустя несколько минут, снова вдруг вспомнить: «Я ведь что-то искала... Что, интересно, я искала?..»
Поразительно было, как мать наизусть помнила десятки каких-то руководящих документов, связанных с ее работой в райздраве — пусть даже и документов многолетней давности, — как она прочно удерживала в голове множество телефонных номеров, фамилии врачей своего района, но оказывалась беспомощной и забывчивой, когда связано это было с их собственной квартирой или с кем-нибудь из них.
«Я спрашивал тебя про линейку, — напоминал отец. — Ну, знаешь, складная такая линейка...»
Выведенный из себя тем, что из-за всех этих глупых разговоров ему никак не сосредоточиться — хоть из дому беги на эти воскресные дни, оттого-то и статья, конечно, не пишется! — Каретников разъяренно вставал из-за письменного стола, выходил в прихожую, быстро отыскивал этот самый метр и, подчеркнуто молча отдав его отцу, возвращался в кабинет, слыша себе вдогонку слова благодарности — чуть виноватый голос отца.