— Андрей Михайлович, тут один больной интересный... Я его амбулаторно консультировал...
— Надо, чтоб я его посмотрел? — Лицо Каретникова неожиданно смягчилось, он поставил на полях рукописи одобрительный знак восклицания — наконец-то Кира Петровна хоть в одном абзаце дело сказала.
— Да нет, там все ясно. Я ему привожу в порядок нижнее веко, а он берется за две недели весь инструмент сделать...
«Что ж, спирт нужен?» — подумал Каретников с неудовольствием. Ему это всегда не слишком по душе было: все же спирт — штука малоэтичная... Хотя, если потребуется — они, само собой, и спирт дадут. Не любил только Андрей Михайлович, когда его об этом в известность ставили: достаточно для подобных расчетов у него помощников. Есть же вещи, которые делаются — конечно, делаются! — но говорить о которых — как бы это выразиться? — ну, дурной вкус, что ли. И уж если это совершается нами ради благого дела — а инструмент для микрохирургических операций безусловно необходим, и никак иначе его пока не достать, — если такая сделка происходит вынужденно, вопреки нашим представлениям о должном, то пусть хоть совершается она так, чтобы не требовалось на это его благословения. Должен ведь кто-то и несведущим оставаться — кто-то, кто не запятнан знанием того, что вокруг совершается. Кому и быть таким непорочным, если не руководителю? Как тогда их всех — и врачей, и сестер, и нянечек — ему в честности воспитывать?!
— Так что, — спросил он Сушенцова, — какая-нибудь помощь нужна?
— Позвонить бы нужно, — сказал Владимир Сергеевич. — Начальнику цеха. Чтоб не препятствовал. И весомее будет, если вы сами...
— И всего-то делов?! — с облегчением улыбнулся Каретников, придвинув к себе настольный календарь. — Давай телефон.
— В том-то и дело... — замялся Сушенцов. — Городского там нет, только внутренний.
— Чем же я могу помочь? — нахмурился Каретников. Не ехать же ему к проходной завода и оттуда звонить. Такой несолидностью только все испортить можно. Неужели Сушенцов не понимает?
— Я подумал, — извиняющимся тоном сказал Сушенцов, — а что, если директору завода позвонить? Так, мол, и так... Я — профессор такой-то, у нас лечится ваш рабочий...
— Минуточку, — остановил его Каретников с серьезным лицом, словно бы собираясь записывать. — Помедленнее, пожалуйста. Значит, «так, мол, и так... я — профессор такой-то...»
— Извините, — рассмеялся Сушенцов. — Я к тому, что жаль все-таки упускать...
— Ничего, — успокоил его Каретников. — Директору даже логичнее. — Ему и в самом деле это больше нравилось: чтоб без всяких промежуточных инстанций, согласно чину, как говорится. — Телефон догадался узнать?
— А как же, Андрей Михайлович! За кого принимаете?!
На завтра Каретников записал в перекидном календаре номер директорского телефона.
— Молодец, — одобрил он Сушенцова. — А на той неделе съездишь в Медтехнику насчет операционного микроскопа.
— Так я же был недавно. Они говорят, что неизвестно когда...
— Это им неизвестно, а мне — известно. Скажешь, что от Валентины Федоровны.
Он углубился в рукопись, показывая всем своим невозмутимым видом, что умение раздобыть что-либо для кафедры может быть предметом гордости для Сушенцова, для других, но не для него, Каретникова. Он сам и значения этому не придает.
— От Валентины Федоровны? И дадут? — не поверил Сушенцов.
— Ты думаешь, только у тебя бывают интересные больные? — Андрей Михайлович кивнул на разложенные перед собой листки. — Позови-ка ее сюда.
— Кого? — невинно спросил Сушенцов.
— А то не знаешь! — усмехнулся Каретников. — Зови! — приказал он.
— Можно к вам, Андрей Михайлович?
Кира Петровна, высокая, стройная, в ослепительно белом накрахмаленном халате, отдающем голубизной, в докторской шапочке, из-под которой на лоб были выпущены несколько аккуратных белокурых прядок, стояла в дверях с тем обезоруживающим выражением кокетливой беспомощности, когда невольно хочется тут же галантно прийти на помощь, быть предупредительным и уступчивым. К тому же Кира Петровна долго жила в Прибалтике и вывезла оттуда приятный, нежный акцент, придававший голосу какую-то особую доверительную мягкость, и оттого все, даже самые безличные слова, которые она произносила красиво очерченными ярко-алыми губами, приобретали оттенок почти интимного обращения. Но сейчас, под впечатлением только что прочитанной ее рукописи, Каретникову и беспомощность ее казалась специально придуманной, и акцент нарочитым.