Букреев, пока поднимался к себе на этаж, думал, что же делать теперь. Можно было поговорить с замполитом, чтобы и тот нажал по своей линии, но, во-первых, это значило бы, что он, Букреев, не надеется уже на свои силы, сдался, спасовал, а главное — могло так получиться, что, вмешав Ковалева в свой план, который внезапно пришел ему сейчас в голову, он, Букреев, как бы перекладывал тогда часть предстоящей вины, своей вины, на плечи замполита. А Букреев за свои действия приучен был отвечать лично.
23
По коридору, мимо ее каюты, быстро прошел Букреев. Узнав его шаги, Мария Викторовна сразу поняла, что он чем-то расстроен, но выйти, спросить, что случилось, она не могла: чего это вдруг она спрашивает? по какому праву? Еще и оборвет...
Интересно, он бы ссорился с ней когда-нибудь? Или она с ним? Но из-за чего бы им было ссориться?
Она попробовала специально придумать возможную причину — его грубость, например, или упрямство, или разные, скажем, вкусы (могли же у них быть разные вкусы, даже наверняка были!), но с этим все как-то не ладилось у нее, не могла она придумать никакой особенно веской причины для их ссоры, потому что и грубость его, и упрямство, и все-все, решительно все, что могло в нем быть и, наверное, было, не казалось ей достаточным для того, чтобы им ссориться. То есть он, пожалуй, когда-нибудь и мог обидеть ее, но ведь это бы все было невольным с его стороны, а главное — Мария Викторовна чувствовала, знала уже, что она-то сама не смогла бы по-настоящему обидеться на него. Ведь уже обижал...
Она попыталась вспомнить, а из-за чего же они с мужем иногда ссорились, но и эти причины — стоило ей только представить себе не мужа, а Букреева — тут же становились такими ничтожными и смешными, что не могли даже и в расчет приниматься.
Нет, у них все бы иначе было, совсем иначе... Она так ярко, в такой доступной возможности представила себе, как он по вечерам приходит домой после службы, моет руки, ужинает (он бы у нее ужинал только дома), потом, усевшись в кресло, просматривает газеты, она о чем-то спрашивает из кухни (не все ли равно, о чем?!), он рассеянно, невпопад отвечает ей, и это совсем не раздражает ее, как всегда раздражало раньше, а потом они вместе укладывают детей спать (детей? каких детей? — но от этого она скользнула в сторону, чтобы не распалась картина), и как вообще все хорошо... как хорошо... как хорошо могло у них быть, если б только они встретились когда-то, вовремя нашли друг друга...
Она вдруг расплакалась.
Она плакала и знала сейчас, что уже никогда-никогда у них так быть не сможет — так безбедно и легко, как она представила себе, — и не смогла бы она, наверно, оставить мужа, то есть как бы она смогла оставить его, если он так зависим от нее даже в любой мелочи — консервную банку сам открыть не умеет, — что уж там о работе говорить... И разве он, Букреев, бросил бы своих детей? Даже подумать дико...
«Размечталась, дурочка!..» — пожалела она себя, всхлипывая, и теперь уже обеспокоенно подумала, что в любую минуту кто-нибудь может войти сюда и увидеть ее слезы.
Но ведь могло, ведь было же ей все-таки раньше спокойно и хорошо!..
Спокойно — или хорошо? Она сразу же испугалась своего вопроса, торопливо ушла от него, как будто бы погасила, а может быть, просто от себя подальше спрятала, потому что помнить об этом вопросе было бы еще труднее...
Мария Викторовна почувствовала, что совсем, кажется, разболелась, надо было вчера не в кафе идти, а отлежаться в гостинице, принять на ночь аспирин... И ресницы размазались, нос покраснел, и как теперь идти в таком виде...
К нему?!
Но хотя бы узнать, что она ему совсем не нужна, хоть бы точно уже знать об этом, просто для себя знать, и успокоиться наконец.
«Нет, ни для чего серьезного ты ему не нужна», — подумала Мария Викторовна.
«А для несерьезного?»
Тут она растерялась: не ожидала от себя такого вопроса.
Она осторожно вытерла глаза и стала приводить себя в порядок. Ведь завтра ей улетать. Завтра уже поздно будет.
— И кого это черт несет! — с досадой пробормотал Букреев. — Входите!
— Меня черт несет, Юрий Дмитриевич, — сказала она, останавливаясь в дверях и стараясь улыбнуться. — Вы бы хоть поплотнее закрывали...
— Простите, — смутился Букреев и встал из-за стола. — Н-не знал...
— Мимо шла, — как бы извиняясь за вторжение, объяснила Мария Викторовна. — Голова прямо раскалывается... У вас случайно нет каких-нибудь таблеток?
— У меня?! — Букреев так удивленно посмотрел на нее, что она про себя тут же согласилась с ним: «Действительно глупо...» — а он, опасаясь, что она сейчас извинится и уйдет, уже шел к дверям. — В два счета вылечим, Мария Викторовна. Доктор у нас хороший... А вы садитесь, — заботливо предложил он.