Лулу, рассматривая монолитный профиль Фрэнка, точно знала, о чем он думает. Их соединяла такая близость. Говорят, это бывает у близнецов. Словно, если ей заблагорассудится, она может заглянуть в его мозг и увидеть, что там творится.
И он был совершенно прав; она опасна, и для него и для себя. И ничего не может с этим поделать, тут он тоже прав. Пусть присматривает за ней. Предоставленная самой себе, она пропадет.
Но в одном он ошибается. Следующего раза не миновать. Только ее оружие будет заряжено!
И довольно этих дурацких обмороков. В следующий раз тот, кто встанет на ее пути, умрет.
Фрэнк вспомнил одного типа, которого знавал в тюрьме, черномазого гомика с пожизненным сроком, работавшего в библиотеке; тот сказал ему однажды, что глаза — окна души. Фрэнк в ответ врезал хмыренку по зубам. Позже, валяясь на койке в камере и раздумывая об этом случае, он понял, что психанул из-за дохляцкого голоса, а не из-за слов, поскольку не понял их смысла.
Только теперь, в эту самую минуту, на эскалаторе, который с черепашьей скоростью увозил их с Лулу и добрый мешок золота с места преступления, он наконец осознал, что имел в виду черномазый гомик.
В обледенелых окнах души своей суженой Фрэнк разглядел страсть — страсть к насилию, богатству и власти. Великая троица.
Жутко.
Фрэнк хотел вернуться в город «Небесным поездом». Ему понравилось, вознесшись в вышину, смотреть вниз с ярко-голубого сиденья на рычащие машины, на дома, заглядывать сквозь ярко освещенные окна в квартиры, в жизни людей. Это было до странности увлекательно, мелькнет картинка, и поезд проносится мимо. Фрэнк не рассказал Лулу — все произошло очень быстро, и он даже не знал, верить ли своим глазам, — но, когда они ехали сюда, в квартире на одном с ними уровне мужчина и женщина любили друг друга перед зеркалом. Может, они все еще там.
Не то чтобы Фрэнк страдал извращениями. Просто это было чудно, и он думал, что Лулу заинтересуется. Нет, не заинтересовалась. Его неистовая возлюбленная желала вернуться домой на машине. Все остальное не соответствовало настроению.
Фрэнк махнул рукой в сторону дороги.
— Нам ехать минут сорок пять, а то и больше. Долларов двадцать без чаевых.
— Можно увести тачку.
— И не мечтай.
Лулу надулась, собралась было топнуть прелестной ножкой, но сдержалась.
— Я хочу, чтобы ты научил меня воровать машины, Фрэнк.
— И не подумаю.
— Почему?
— Влипнешь в историю, вот почему.
— А, понятно. Ты можешь спереть все, что вздумается, когда только захочется, потому что ты мужчина. Зато я женщина, а женщина должна сидеть дома и пылесосить, да? Сидеть дома в пыли и пылесосить.
Они стояли на тротуаре, дожидаясь, когда оранжевую ладошку на светофоре сменит белый человечек. Мимо в шесть плотных рядов проползали машины. Тысячи ярких автомобилей, полированный металл, стекло. Радиоприемники надрывались, моторы ревели. Из безопасных убежищ на колесах женщины глазели на Фрэнка. Какой-то ребенок показал на него пальцем, беззвучно засмеялся. Мужчины, занятые дорогой, предпочитали его игнорировать. Рядом притормозил микроавтобус, завизжали покрышки. В салоне стоял телевизор, Фрэнк успел увидеть экран; затем микроавтобус проехал мимо. Фрэнку почудилось, что он слышит потрескивание электрических разрядов, скользящих вдоль путей надземной скоростной дороги. Не самое здоровое место. В воздухе пахло горелой резиной, выхлопными газами и бесконечным разочарованием. Фрэнк почти чувствовал, как его легкие качают эту смесь, стараются с ней справиться.
Теперь магазин, наверное, уже битком набит полицейскими. Интересно, что запомнил продавец?
Мимо них проплыло такси. Машина шла в дальнем ряду, но фонарь на крыше горел, сигнализируя, что она свободна. Фрэнк резко свистнул, помахал рукой. Таксист высунулся из окошка. Крутанул руль и срезал два ряда. Колпачок колеса скрипнул об обочину тротуара. Фрэнк распахнул заднюю дверцу, и они забрались в машину. Жиденькие волосенки шофера не скрывали сыпи на голове. Глаза были тускло-зеленые и безжизненные. Впалые щеки покрывала сеть крошечных прерывистых багровых черточек, вроде тех, которыми на карте обозначают строящуюся дорогу.