***
Песня Луизы всё никак не заканчивается, проникая своим надрывным нытьëм прямо под кожу головы, до самого мозга костей, словно вилкой в извилинах ковыряется. А текст, боже мой, какой до обнимашек с унитазом слезливый текст. Просто на розовой водичке замешанный. Печальная баллада о любви, не имеющей ни настоящего, ни будущего, песня об унылой, но неутолимой жажде быть вместе. Это про них с крепышом Фёдором, что ли? Представляю, как она гладит восемь пластиковых кубиков его пресса и бицепс пятьдесят сантиметров в диаметре. Роковая страсть, горькое влечение и непрочная, как одноразовая посуда, любовь. Сегодня вместе, а завтра узнал негодник муж — и тут же врозь. Аж в носу защипало от трагизма и нежности ситуации.
Но несмотря на всю душевность момента, я бы всё-таки сделала звук потише. Видимо, хозяйка дома для себя решила, что если петь громко, то народу понравится больше. Насколько я слышала, в прошлом году Пётр покупал ей целый концертный зал для выступления. Меня искренне интересует вопрос, платил ли он зрителям, или их загнали на шоу какие-нибудь социальные службы по профсоюзной линии.
Если я не уйду отсюда в ближайшие десять минут, то просто оглохну, лишившись очень важных для меня барабанных перепонок. Поворачиваю к себе малыша и присаживаюсь на корточки, заглядывая в чистые голубые глаза. Гоша такой хорошенький, обожаю его.
— Послушаем мамину песню и пойдём наверх, ок? У нас есть очень важное дело: мы должны построить огромную башню из лего, до сааааамого потолка, — развожу руки, демонстрируя размер.
— Лады, — смеётся малыш и падает в мои объятия, прижимаясь хрупким тельцем.
Гоша мне очень нравится, он не слишком похож на своих родителей. Как-то проще, более открытый и доверчивый, наверное, пошёл в кого-то из дальних родственников. Милый, улыбчивый и очень добрый, он искренне привязался ко мне, а я к нему. Иногда он хулиганит, но меня это даже смешит, потому что злобы в нем нет. Обнимаюсь с ним, чувствую тепло его маленьких ручек, и становится хорошо и светло на душе. Широко улыбаюсь, искренне умиляясь нашей очаровательной дружбе.
Затем поднимаю глаза, ощущая, что за нами кто-то наблюдает. Сердце тут же подпрыгивает, разгоняясь как на пожар, и, начав бешено колотиться о ребра, отчаянно стучит у самого горла. Вот же засада! Столько кавалеров, а барабанит от взгляда демона.
«Ну-ка, успокойся, бесполезный кусок мяса!», — беззвучно ору на бьющийся в груди орган.
Смотри-ка, чего удумало! Это же Лиходей Адону. У него вон телочка есть, высококлассная, между прочим.
Рука Железного в кармане, больше не лежит на её талии. Я зачем-то обращаю на это внимание. Обернувшись, Валерий смотрит на нас с Гошей. И мне вдруг становится неловко, как бывает, когда впервые раздеваешься на пляже. Вздор и чепуха! Ничего подобного не может быть и в помине.
Отвожу взгляд в сторону, хотя несуразный трепет никак не отпускает, пробегая по моим жилам туда-сюда и путая меня своей нелепостью. Я ненароком снова смотрю на Железного, и тут Антонина, видимо, расчувствовавшись меланхоличным текстом музыкального произведения, жмётся к нему, обнимая дьявола двумя кривыми руками.
Мне аж не по себе становится. Уж так сильно она его любит. А он больше не оборачивается и не отбивается от её худосочных клешней, как будто ему нравится. Так и стоит, одаривая её голливудской улыбкой. Смотреть противно. Ну их к чёрту. А ведь они ещё и спят вместе и голыми телами ночью отираются. Фу, блин. Парочка гоблинов.
Засмотревшись на ведьмака и его самку, я теряю из вида Гошеньку. Если он начнёт мешать родителям, меня точно уволят. Стреляю глазами из стороны в сторону, Гоша нигде не обнаруживается. Я стараюсь быть незаметной, как чернила из молока. Скольжу между гостями и официантами. Озираюсь и от испуга бегаю по залу активнее. И в одном из проходов натыкаюсь на подвыпившего друга Петра. Если мне не изменяет память, он депутат в Государственной думе. А ещё в его похотливом взгляде читаются крайне понятные намерения.
— Поймал, — скалится седовласый, сжимая меня в объятиях.
***
— Поймал!
— Это очень мило, но я не падала и не убегала! И ловить меня совершенно незачем, — бурчу сдавленно, будто язык в тиски засунула и говорить не могу, только мямлить.
Прибить бы этого покрытого плесенью любителя клубнички. Давлю на его обсыпанные перхотью плечи, извиваясь как уж, энергично работая локтями и ногами. Но, несмотря на возраст, старичок ещё крепкий, держит сильно.
— Да чтоб ты провалился, седовласое дупло в пиджаке.
— Я же просто поговорить хочу. — Жмёт меня граблями «дума».
— Не тем местом вы разговариваете, дяденька.