И вот, нечто подобное я ощущаю сейчас, когда Лиходей Адону признаëтся, что волосы Каролинки не крал и в лабораторию без моего ведома не носил. Меня прямо-таки распирает от радости и гордости за него.
Пытаюсь угомониться. И делаю строгое лицо. Какая мне разница, подлый он или нет? Мне с ним детей не крестить и в одном доме не жить. Приятно, конечно, но я стараюсь не прыгать и сдерживаю себя, гордо выпрямившись, будто кол проглотила. Пусть не зазнаëтся и вообще к Антонине шурует. Пёс с ним, пускай гиеновидная собака о его моральных качествах беспокоится. Но отлегло, честно говоря, так сильно, аж дышать стало легче.
— Мама, я всё! — выходит на крыльцо Каролинка и тут же берёт меня за руку, радостно улыбаясь и прижимаясь к моему боку.
А затем смотрит на Адону, которого уже видела после садика. Хмурится, деловито насупив маленькие брови.
— Дяденька, вы што маняк, што ли? Зачем вы нас пиесеедуете?
— Нет, я не маньяк. Я просто хочу подружиться с вами, — Адону присаживается перед Каролиной на корточки и улыбается ей, — сделаться друзьями с тобой и твоей мамой.
— Моя мама самая лучшая! — гордо выдаёт Каро.
Валерий кивает, искоса смотрит на меня, потом снова на дочь. Может, местами он и не согласен, но я ему благодарна за то, что не спорит при дочери.
Каролина вздëргивает носик и мило, по-детски, дует губки, вступившись за меня совсем как взрослая. Мой маленький храбрый мышонок, заслонивший мамочку от большого чёрного кота. Я очень горжусь своей девочкой, она такая крошечка, но ведёт себя не как глупенькая, а словно всë-всë понимает. Балуется в саду, так ведь все детки хулиганят. Потом вырастут взрослыми и серьёзными, перестанут понимать шутки. А Каролинка уже сейчас осознает, несмотря на свой нрав и возраст, что маму надо защищать.
Как же сильно я люблю её. Помню, когда моей дочке только исполнился годик, я часто сажала Каро на кухонный стол у окна и так кормила, потому что в детском стульчике проводить время она отказывалась. Тогда я смотрела на неё и моё сердце буквально распирало от чувств, вот примерно как сейчас. Я целовала её пухлые ножки и маленькие пальчики. Мне нравилось, как Каролинка хохотала и смеялась, перемазанная пюрешкой. Словно фарфоровая куколка с приятной гладкой на ощупь кожей. Только живая, весёлая, ужасно милая и вся моя.
Адону оглядывается, смотрит на меня снизу вверх, будто бы читает мысли. Затем снова возвращает внимание Каролинке, улыбается ей. И внутри меня случается что-то странное и необъяснимое. Когда они вот так близко и изучают друг друга, у меня щемит сердце. И опять не хватает воздуха. Эта картинка так сильно умиляет, пронимая до глубины души, что я краснею. Они оба такие красивые. А ещё чем-то похожи, и грудь наполняется удивительной нежностью.
— Мне не нужен длуг! У меня узе есть длуг Егол, плавда, он тот ещё дулалей.
— Друзей может быть много, красавица.
— Я подстигла ему волосы, — воинственно заявляет дочурка голосом бывалой амазонки.
— Зачем? — Адону забавно и очень игриво приподнимает брови.
И я как будто вижу его впервые. Оказывается, он может быть милым. Это странным образом меняет меня, я туплю, становясь непригодной к применению, как карандаш, который сто миллионов лет не точили, и он не может больше рисовать и только мажет.
Сейчас Валерий Германович совсем не Железный и открывается для меня с новой, доселе неизведанной стороны. А ещё меня дико поражает, как легко Адону разбирается в том, что говорит Каролинка. Обычно люди не понимают её произношение и обижают дочку, тысячу раз переспрашивая. А у него получается. Это очень няшно и пусянско. И хотелось бы огрызнуться о том, как он старается к ней подлизаться, но никак не удаëтся, даже губы разлепить не выходит, так меня прихватывает. Сердце лупит мохнатыми лапками, будто заводной кролик на батарейках. Стучит слишком быстро, превращая меня в комок сентиментальности.
— Я Еголу обстигла волосы, потому шо он хотел подужится с Лизой. Мне этого не нужно. Егол мой длуг!
— Каролинка, — шепчу я. — Так нельзя делать. Родителям мальчика не понравилось и они теперь на нас обижаются.
Я присаживаюсь на корточки рядом с Адону и глажу ручки дочери. Сейчас мы похожи на настоящих родителей. Я чувствую близость Валерия, его запах, мужскую силу, и мне становится неловко, как гостю, пришедшему в чужой дом не вовремя.
Надо отстраниться, пока мозги не растеклись по асфальту окончательно. Я встаю и, прикусив губу, отхожу в сторону. Я умею быть очень колючей и резкой, если знаю, что нужно защищаться, но сейчас не понимаю как себя вести. Он ворвался в нашу жизнь, такой губительный, умный, местами ядовитый, но в то же время дико привлекательный, широкоплечий и богатый, а сейчас оказывается, ещё и обладающий каким-то странным, врождённым умением разговаривать с моей дочерью. И я теряюсь. Ведь дураку очевидно, что Адону воплощение женских мечт. И как бы я ни огрызалась, пытаясь от него избавиться, осознаю, что чуточку плавлюсь, когда он поблизости, будто бы воск в руках мастера. Ни один из моих потенциальных кавалеров не пытался наладить контакт с моей дочерью. И это секретное оружие, которому невозможно сопротивляться. Мой отец всегда говорил, что я то колюча как дикобраз, а то в одно мгновение могу стать дружелюбной, словно щеночек. И нам с Каро лучше быстренько бежать домой, потому что сейчас я как раз очень маленький пушистый комочек, мечтающий улечься у ног нового хозяина.