— Ваша дочь родилась с помощью экстракорпорального оплодотворения?
Он называет дату рождения Каролинки, её возраст и даже имя врача, который помог ей родиться. Чёртов хакер, разбогатевший в Интернете, не удивлюсь, если он и дату моей первой менструации знает.
Нехорошо как-то и боязно. Какое ему дело до моей дочери? Почему я так нервничаю, и отчего его глаза сейчас отчетливо напоминают глаза моей дочери? Да ну, нет.
Я мотаю головой, а он смеётся, но так неутешительно, что мне сразу же хочется выпить литр кофе и сожрать шаурму размером с Эйфелеву башню. Я всегда ем, когда нервничаю. Да ну, не может быть такого. На фиг ему сдавать головастиков, он же богатый? Моя Каролинка — дочка Железного? Это что за судьбоносное проклятье с элементами извращений?
— Все данные засекречены, вы порете чушь.
Он снова смеётся. Эти складочки возле глаз и бесконечное почесывание носа, когда происходит нечто важное…
— Если вы пойдёте и попросите данные, нянечка, то да, безусловно всё секретно. Но институт медицинской документации и информации давно создал общенациональную базу данных по донорству. Вся информация о донорах вносится в соответствующий реестр и хранится в нем сто лет, так что, зная методы, имея связи и очень большое желание, можно выяснить имена.
Я в полном ауте.
— Вы хотите сказать, что ваш драгоценный биоматериал когда-то попал ко мне во время ЭКО и теперь у нас с вами общий ребёнок?
Демонически красивый и злобный как волк мужик в костюме смотрит на меня исподлобья.
— Я тоже не в восторге, что матерью моей единственной дочери оказалась невоспитанная хамка.
И опять он меня злит. У него талант выводить меня из равновесия одним своим присутствием. Встаю из-за стола. Выяснили — хорошо. Но больше мне здесь находиться ни к чему. Одно дело встретить мужчину, способного стать папой Каролинке, полюбить его, создать семью. И совсем другое — вот это. Получить в родственники диктатора с замашками Муссолини.
— Пффф, — делаю вертолётик губами. — Матерью ВАШЕЙ дочери? Родите со своей куклой десяток детей и оставьте нас с Каролинкой в покое.
Разворачиваюсь на каблуках, планируя покинуть помещение.
— Стой! — Хватает он меня за запястье.
Наши глаза встречаются. И до меня кое-что доходит.
— Все твои головастики умерли, так ведь?! И ты больше не можешь иметь детей?
Он щурится, а я широко улыбаюсь.
— Бинго!
***
— Сядьте, ешьте, а мне нужно подумать, — командует Железный, указывая на стул.
Мой темнобровый недруг и по совместительству новоявленный папаша нашей общей дочери хмурит лоб, почесывая переносицу своего орлиного носа и явно испытывая раздражение. Просто сюрреализм какой-то!
После подобных новостей мы оба, как говорится, не в своей тарелке. Наверху нехило прикололись, подтолкнув пробирку с икринками супостата Адону к моему цветочку. На земле четыре миллиарда мужиков, а мне достался, я извиняюсь, самый говнистый.
Лиходей Валерий щурится, играя бородатыми скулами и взирая на меня подчеркнуто угрюмо, будто я у него почку тайком вырезала. А я ведь, по сути, ничего плохого не сделала. Ну подумаешь, слегка остудила пыл его глупой как пробка женщины, так ведь она сама напросилась. Гордыня, между прочим, смертный грех.
Смерив меня очередным настороженно-мрачным ястребиным взглядом, Адону подзывает официантку. И, не особо балуя вниманием обслуживающий персонал, богатенький чертяка даёт девушке указание нести несколько блюд с труднопроизносимыми названиями. А я с недоверием кошусь на пустой стул напротив него. Вообще-то пожрать я люблю, ну то есть покушать, конечно же, изысканно, красиво, с ножом и вилкой. Особенно чужую еду, приготовленную профессиональным поваром с французской фамилией.
Ну и, кроме всего прочего, Ротшильд на минималках мне должен. Из-за него у меня сорвалось крайне перспективное свидание. Мой мохнатенький марабу... Недавно видела Илью на улице. Он не поздоровался и перешёл улицу, когда увидел меня. Тоже, видимо, скучает.
А Валерий-миллионщик мог бы поинтересоваться моим мнением насчёт выбора еды, а не тыкать в меню, используя исключительно свой капиталистический вкус. Вдруг у меня аллергия на лобстеров? Ну да ладно. Упаду с отëком Квинке, скрючившись на полу в неприглядной позе, — будет знать, как деспотично всё и всегда решать за несчастных женщин.
— Женское избирательное право, Валерий Германович, в России введено в начале двадцатого века, а сейчас уже двадцать первый на дворе. — Царственно опускаюсь на стул, как будто каждый день ужинаю с финансовыми воротилами.