Вытащил из шкафа свой свитер, тёплое трико, шерстяные носки. Не в Оксанино же гостью одевать…
— Давай бегом. Да не стесняйся ты, я не смотрю!
Снял с вешалки дублёнку с чёрным кожаным верхом. Не любил её, предпочитая лёгкий пуховик, но согреть девушку будет в самый раз.
В его мешковатых штанах и свитере поверх парчового пальтишка она выглядела ужасно трогательно.
Пока Снежана закатывала длинные рукава, он опустился на колени, быстро подвернул штанины. Поднял взгляд:
— Теплее?
Она покачала головой. Румянец на щеках разгорался всё ярче.
Арсений прихватил на кухне буханку хлеба, упаковку сосисок. Родители укатили встречать новый год в Тунисе, Юлька одна, и в холодильнике наверняка шаром покати. Зато в квартире сейчас никого. У Юльки последний зачёт, наверняка пойдут отмечать с подружками. Если нет, тоже не беда. Сестрица, конечно, та ещё заноза, но Арсений с ней сладит.
В его дублёнке с громоздкими плечами и поднятым воротником Снежана казалась совсем маленькой и хрупкой.
У лифта им встретилась соседка с пятого, кажется, этажа, глянула дикими глазами — Арсений поздоровался, широко улыбнулся, поздравил с наступающим.
Сметать снег со своего "соляриса" не стал, лобовое стекло расчистил дворниками, и уже заводя машину, вспомнил, что Снежанина шапочка осталась лежать на полке в прихожей. А, плевать!
— Мы от твоей девушки убегаем? — спросила Снежана.
— У нас не всерьёз, — быстро ответил Арсений, выруливая со двора на дорогу.
— А она так не считает.
— Не считает, — согласился он.
Снежана странно смотрела на него.
— Мне кажется… — она прикрыла глаза. — Улица Газовиков.
— Ты вспомнила, где живёшь?
Улица Газовиков — в Заречном микрорайоне, в другом конце города.
— Я, конечно, могу тебя отвезти. Но если ты не знаешь дом и квартиру, скатаемся вхолостую, а по нынешним пробкам это часа полтора в один конец.
У реки в историческом центре даже накануне праздника дороги более-менее свободны, а новый центр и микрорайоны забиты транспортом, как камчатские реки лососем в период нереста, и чем ближе к вечеру, тем хуже.
— Дом шестнадцать, — медленно, словно в трансе, проговорила Снежана. — Квартира... Не помню. Кажется, сто восемьдесят два.
— Ладно, — решился Арсений. — С квартирой на месте разберёмся.
Печку он включил на максимум. Скоро в салоне стало жарко, но Снежану била крупная дрожь.
— Слушай, может, тебя в больницу?..
Ага, в канун нового года. Ждут их там!..
— Не нужно в больницу, — в её голосе звучала непривычная убеждённость. — Мне просто надо согреться.
— Ты одна живёшь?
— Одна… Знаешь, наверное, мы зря едем. Столько времени прошло. Не может же квартира двадцать лет пустая стоять. Ну, или десять — какая разница. Если за неё не платили… Или может?
— Какие двадцать лет? — не понял Арсений. — Ты о чём?
— Я про себя пока не помню, — вздохнула Снежана. — Но обычно девочки у нас по пятнадцать-двадцать лет работают. Прежде чем тоска накрывает.
— А тебе сколько?
Выглядела она на двадцать, самое большее на двадцать три.
— Я молодая, пока снегурочка.
Снежана умолкла, нахохлилась в чёрной дублёнке, перетянутой ремнём безопасности, будто патронташной лентой.
— Может, объяснишь?
Она мотнула головой и больше за всю дорогу не сказала ни слова, только глядела в лобовое стекло на сияющий огнями город, хмурясь так, что на переносице залегла морщинка.
Стареет? — подумал Арсений, въезжая во двор длинной неказистой девятиэтажки, и разозлился на себя. Что за чушь! Но мысль продолжала работать: двадцать лет назад дом уже стоял — такие строились под конец советских времён…
В подъезд вошли вместе с девочкой-подростком, которая вела с прогулки рыженького пушистого шпица. В предновогодний день народ мелькал туда-сюда, и всех, кто не в меру таращился на Снежану, Арсений, широко улыбаясь, поздравлял с наступающим.
— Я ошиблась, — тихо сообщила Снежана. — Сто восемьдесят девять.
И мимо лифта направилась к лестнице.
Второй этаж. Дверь простая, железная, крашеная чёрной краской. Двадцать лет назад такие как раз и ставили.