— Да. Тот совершил государственное преступление. Видите ли, камень был собственностью государства.
Оба они помолчали немного, прежде чем Марта произнесла:
— Мне кажется, выбора у Якова не было…
— Я тоже так думаю, — согласился старик. — Вероятно, де Маньи закладывал камень от имени принцессы, так что Яков не мог ей отказать, и в то же время, из страха перед ней, не смел сообщить об этом ни принцу, ни герцогу. Да, бедняга Яков оказался между двух огней, положение не из удачных.
— Что сталось с камнем? — спросила она наугад.
— Рубин? Он исчез.
— И вы не знаете, куда?
— Никогда не думал об этом, — равнодушно сказал он. — Рубины меня не интересуют.
Она помолчала, представив себе Юденферштек: широкое серое небо, полуразвалившиеся дома, синагога, заросшее травой кладбище…
— Якова похоронили на кладбище Юденферштека?
— Нет. Якова нигде не похоронили. Его принародно казни ли и оставили на виселице для устрашения.
— А-а… — выдохнула она с неожиданным для себя самой со страданием.
— Октябрь, — сказал продавец газет, подсчитывая в уме. — Это случилось в октябре. Птицы, наверное, какое-то время летали над ним, делали свое дело. Потом, зимой, то, что осталось от тела, замерзло, а весной рассыпалось в прах. Нет, Яков нигде не похоронен.
— А какая у него была фамилия? — спросила она внезапно.
— У него не было фамилии. Евреи тех дней носили только родовое имя, как арабы.
— А-а, — снова повторила Марта. Больше сказать было нечего. Бесфамильный Яков, ослепительная Шарлотта, прекрасный де Маньи, так странно и тесно объединенные смертью… Ее мысль обратилась к незнакомцу напротив, и она украдкой бросила на него взгляд. Открыв глаза, он сосредоточенно рассматривал свои ладони. Как заплатить ему за неоценимую помощь? Чутье подсказывало, что о деньгах нечего и заикаться. — Как мне отблагодарить вас? — начала она и нечаянно посмотрела ему прямо в лицо. И снова он вздрогнул и сжался, а зрачки его заметались. Устыдившись своего промаха, она отвела взор и продолжила: — Вы очень мне помогли. Скажите, пожалуйста, что я могу для вас сделать? Могу ли я прислать что-либо из Англии или Америки? Я буду там через несколько недель. — Вы возвращаетесь в Америку? Счастливица. Нет, спасибо, мне ничего не нужно. Этого, — он обвел свою каморку рукой, мне достаточно, чтобы прожить, а больше я ничего не хочу. Совсем ничего, добавил он мягко, но окончательно. — Тогда, — испытывая неловкость, сказала Марта, — тогда позвольте мне еще раз поблагодарить вас за вашу необыкновенную доброту. — И почувствовав вдруг, что этого мало, она вздумала сделать ему комплимент: — Вы большой знаток местной истории. Это что, ваше хобби?
— Хобби? — повторил он тихо и вроде бы даже с иронией. — Не совсем так. Видите ли, до 1939 года я был профессором истории XVIII века в Вюрцбургском университете. — Он выпрямился и с достоинством вскинул голову.
Тут-то она и увидела на его шее то, что скрывалось неудобным, неестественным наклоном подбородка. Этот человек весь, целиком, был сгустком обнаженных нервных окончаний и шрамов — таких же, как тот, жуткий, на шее, которую он прятал от чужих глаз. Он просто не выносил, когда на него смотрят, вот и все… Марта покачала головой. Ужасно, когда столь изувеченное существо, не говоря уж о человеке его достоинств, сидит в этой убогой лавчонке в кощунственном окружении газет и пестрых журнальчиков. Все вместе взятое — личные неудачи, невыносимая жалость к несчастному продавцу-профессору — вконец доконало ее, и, выйдя на улицу, она вдруг заплакала в голос, привлекая внимание прохожих, пока не догадалась зайти в подъезд.
Там Марта успокоилась, вытерла слезы и, открыв сумку, чтобы достать пудреницу, наткнулась на два ключа. Холодное прикосновение металла неожиданно воодушевило ее, оживив интерес к делу. Теперь можно заняться чем-то действительно стоящим — подробным осмотром архивохранилища, например. Зря она, конечно, утащила ключ от церкви, он-то ей теперь не понадобится.
Мысль о Цукхейзерах вызвала мгновенное отвращение. Следовало бы переехать в другой город, в Эгерт, к примеру. Нет, подумала она упрямо, нет. С какой стати из-за этих тупых деревенщин делать тридцать миль в день, туда и обратно? Она будет жить в их доме тем охотней, чем больше они хотят, чтобы она уехала: выставить ее они не посмеют. Подгоняемая вновь обретенной уверенностью, она поднялась со скамьи и быстро пошла туда, где припарковала машину. Дело близилось к вечеру. Завтра она примется за архив.
Через пять минут Марта уже гнала свой «фольксваген» в сторону Рейнольдс-Тюрма.
Глава 15
Как и следовало ожидать, в гостинице ей не очень обрадовались. Впрочем, тяжелый день в Вюрцбурге имел одно несомненно благотворное следствие: она перестала принимать мелочи близко к сердцу. Раздеваясь, Марта подумала, какой прекрасной закалкой будет день за днем жить под одной крышей с ненавистью Цукхейзеров. Плевать, осталось всего десять дней. Решено, остаток отпуска она использует на изучение архивохранилища.
Но внезапная мысль отогнала подступающую дремоту: это Я неотступное впечатление, что тебя преследуют, особенно весь этот кошмар в синагоге… Но если бы кто-то хотел ее известив или хотя бы причинить вред, у него была масса таких возможностей! А ведь ни одна из них не использована! Так стоит ли обращать внимание? Неужто она позволит себе испугаться звука, паутины, тени над головой? «Сама все напридумывала, — сказала она себе, не вполне, впрочем, убежденно. — Сама себе, дурочка, все навоображала!»
И уснула.
Вечер следующего дня застал Марту заново разочарованной и нестерпимо усталой от кропотливой работы. Восемь часов проскучала она, методически перелистывая фолианты, к которым, сколько можно было судить, в течение века не прикасалась ни одна живая душа. Начав с самой ранней даты, она пересмотрела содержимое каждой полки, не оставив без внимания ни одной книги, ни одного документа. Предпочитая дневной свет, она таскалась с охапками книг то вверх, то вниз; самые старые из них, тяжелые и нескладные, были оправлены в железо. До ломоты в пальцах она переворачивала страницы, сотни и сотни страниц, сначала морщинистого пергамента, потом древней нелощеной бумаги, грубой, желтой и ломкой. Документы, увековечившие деяния и подношения, свадебные контракты и договоры, были в прекрасном состоянии, и счетные книги тоже представляли собой определенный интерес — то есть, разумеется, для специалистов.
Строка за строкой книги отражали точную картину вельможного быта в пору его расцвета. Счета за содержание двора, счета за содержание конюшен, счета за вино и мясо, за свечи сальные и свечи восковые, счета торговцу дровами и поставщику древесного угля. Жалованье и прочие выплаты: конюшим, придворным дамам, хирургу, аптекарю. Счета за стирку: герцоги Восточной Франконии имели прачку для тонкого белья, прачку для верхней одежды и сверх того главную прачку. Костюмы для пажей, пара сапог для форейтора, факелы для лакеев его высочества. Мастеровые — под таким заголовком значились плотники, маляры, трубочисты, каретник. Разное: корм для собак, зерно для голубей, подрезка деревьев. Можно было, при желании, узнать, что они ели на обед в любой день любого года — все было увековечено в книгах. Когда на трон взошел отец Виктора, жизнь при дворе стала уда более роскошной: в книгах появились огромные счета за приемы и ужины, костюмированные балы и балеты. В графе «Выплаты» обнаружились строчки вроде: танцорам, музыкантам, герру Мартелли за декорации к пьесе «Двор любви». Когда принц Виктор получил свою принцессу, расходы опять подпрыгнули. Одни лишь карманные расходы Шарлотты составляли каждые три месяца эквивалент тысячи двухсот долларов. А молодой жене не сиделось на месте, она уезжала из герцогства, тогда только могла. И так оно шло по нарастающей. В столбцах появились записи: за путешествие ее высочества в Висбаден, за путешествие ее высочества в Эмс, за путешествие ее высочества в Берлин. Эти поездки, заметила Марта мимоходом, стоили около трех тысяч долларов каждая и оплачивались не из карманных денег принцессы, а из средств, предназначавшихся на содержание двора. И Виктор попустительствовал всем этим разъездам: не показав себя в итоге снисходительным мужем, он поначалу был им, и в архиве имелись тому несомненные доказательства.