— Пожалуйста... Уничтожь их... Всех, — прошептала я, закрывая лицо одного из детей рукой, чтобы он не видел творящегося ужаса.
Вокруг звучали крики, рев, хруст костей. Демон продолжал уничтожать своих сородичей, повторяя своё безумное "Она моя!". Мы молились, чтобы этот кошмар длился дольше, чтобы демон продолжал разрывать своих врагов, пока от них не останется ничего.
В этот момент мы были всего лишь зрителями, маленькими и ничтожными перед лицом силы, что развернулась перед нами.
Я молилась. Шёпот моих слов срывался, почти теряясь в грохоте битвы, но я продолжала. Сердце сжималось от ужаса, каждое мгновение казалось бесконечным.
— Прошу... умоляю... уничтожь их всех... — повторяла я в голове, зажмурив глаза, как будто это могло уберечь от всего, что происходило вокруг.
Дети прижались ко мне, их маленькие тела дрожали от страха. Я обнимала их, укрывая своим худым телом, будто это могло защитить. Стелла сидела рядом, её лицо было бескровным, но она всё равно крепко держала своих брата и сестру. Её глаза, полные слёз, смотрели на то, что происходило впереди, но губы не дрогнули — она не позволяла себе плакать.
— Она моя! — снова и снова кричал он, его голос разрывал воздух. Эти слова казались заклинанием, от которого всё вокруг содрогалось.
Я вжималась в угол, чувствуя, как холодный камень стены давит на спину. Мои руки крепко обхватывали плечи детей, сердце колотилось так, что я боялась, что вот-вот потеряю сознание.
— Пожалуйста... только не останавливайся... уничтожь их всех... — я шептала эти слова, даже не осознавая, что они срываются с моих губ.
Казалось, что демон, отвечая на мои мольбы, становился только свирепее. Его движения становились быстрее, удары сильнее. Казалось, он черпал силы из самой ярости, что кипела внутри него.
Я чувствовала слабость во всём теле. Хотелось закрыть глаза, отключиться от этого ужаса, но я не могла. Если бы я не держалась ради детей, если бы не их плач и страх, я бы сломалась.
Но сейчас я молилась. Я умоляла. И внутри меня теплилась крохотная искорка надежды, что, может быть, нас оставят в покое. Может быть, мы выживем.
***
В узких коридорах бункера царила паника, скрытая под маской мрачного молчания. Культисты метались между собой, шептались в углах, переглядывались с тревогой. Они были в ловушке. И хотя стены ещё стояли, и приказов от господина не поступало, каждый из них чувствовал: что-то пошло не так. Что-то ужасное надвигалось.
Им следовало бы бежать. Всё внутри кричало об этом. Но страх... страх сковывал их сильнее цепей. Не страх перед смертью — она казалась даже облегчением. Нет. Они боялись его. Райля.
Они знали: если ослушаются — он найдёт их. Даже после смерти. Он вырвет их души и будет терзать вечно за предательство. Его месть была не просто злом — она была вечной. Неумирающей. Неизбежной.
И всё же, среди толпы, были те, кто ещё не утратил разум. Немногие, с остатками здравого смысла в глазах. Эти видели происходящее ясно. Они слышали крики, что доносились из глубин бункера, слышали глухие удары, взрывы, разрывы плоти. И понимали: мальчик идёт. И он не щадит никого.
Ни демонов.
Ни культистов.
Никого.
Он шёл, как буря, как возмездие. Маленький, но с глазами, полными ярости. Он был не просто врагом — он был концом. Их концом. Концом господина.
И те, кто осмелился смотреть правде в глаза, бледнели. Они знали: если не уйдут сейчас — уже не уйдут никогда.
Потому что мальчик приближался.
И с каждой секундой — он становился ближе.
А Натан шёл вперёд.
Его шаги отдавались гулким эхом в пропитанных злом коридорах бункера. Он не искал мести — он искал сестру. Но на пути к ней не было пощады. Ни к одному из тех, кто встал между ними.
Культисты, что пытались преградить путь, умирали быстро — и ужасающе. Лезвие Безмолвия скользило сквозь их тела без звука, и через миг от них оставалась лишь ссохшаяся оболочка. Без крови. Без жизни. Их плоть сморщивалась, как сожжённая бумага, а глаза застывали в вечном ужасе.
Демоны... Те, кто служили тьме, не выдерживали и удара. Они исчезали в пепле, едва клинок касался их, растворяясь в воздухе, будто их никогда не существовало. Не крик, не визг — только тишина, поглощённая Безмолвием.
Кровь. Прах. Крики. Всё исчезало в жадном голоде клинка. Безмолвие не просто убивало — оно пожирало. Как неутолимое обжорство, как древний голод, что с каждым шагом становился лишь сильнее.
А Натан... Он не колебался. Он не чувствовал жалости. Для него они были уже не люди. Культисты стали хуже демонов — ведь те, по собственной воле, выбрали страдания других. Они добровольно обрекли невинных на боль, служили злу, зная, что творят.
Он шёл через этот ад, как призрак возмездия. Их конец приближался. С каждым его шагом.
И ничто не могло остановить его.