Его голос стал тише, будто он говорил уже не Натану, а самому себе:
— Каждый день я видел кровь. Чувствовал, как моё тело разрывают изнутри. Но я терпел. Терпел ради них. Ради своей семьи. Если бы я умер, они пришла бы очередь моей жены. А потом за детьми. Я не мог этого допустить.
Ллойд замолчал, тяжело дыша, как будто его душила невидимая петля. Натан сидел напротив, не отводя взгляда.
— Но... — Ллойд снова заговорил, его голос стал ещё тише. Всё имеет предел. Я потерял счёт дням, неделям, может быть, годам. Мучения сломали меня. Не только физически, но и... здесь, — он постучал пальцем по виску. — Я больше не мог.
Ллойд крепко зажмурил глаза, словно пытаясь отгородиться от воспоминаний.
— После очередного эксперимента они бросили меня в мою камеру. Я сидел там, в темноте, окружённый этими холодными стенами... Это было как стоять на краю пропасти, когда впереди ничего нет, кроме пустоты.
Его голос дрогнул, но он продолжил:
— Я сломанный цепь от кровати... и использовал её, чтобы всё закончить.
Тишина, последовавшая за его словами, была оглушающей. Натан даже не сразу понял, что затаил дыхание.
— После смерти... — Ллойд тяжело выдохнул, словно эти слова отнимали у него последние силы. — После того, как я сделал это, мой разум не исчез. Я словно снова очнулся, но уже не в своём теле. Всё вокруг было покрыто мраком, а внутри... внутри была только боль и пустота.
Натан слушал, не перебивая, лишь глубже вдыхая от тяжести услышанного.
— Я почувствовал... ужас. Чистый, разъедающий душу ужас. Осознание того, что я натворил, пришло почти сразу. Я бросил свою семью. И я знал, что будет дальше. Они сказали, что если я не выдержу — моё место займёт жена. А я не выдержал... — Ллойд замолчал, его голос дрогнул, и он сжал кулаки, как будто пытаясь удержать эмоции.
— Даже после смерти я не смог сбежать. Я всё ещё был там. Моя душа, мой разум... всё осталось запертым в той холодной, тёмной камере. Утром они нашли моё тело, но для них это не было концом. — Ллойд горько усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего человеческого, только боль и злость. — Они решили, что это лишь новый этап для их экспериментов. Теперь они пытались понять, что будет, если издеваются не только над телом, но и над духом.
Его глаза затуманились, словно он снова видел перед собой те ужасные картины.
— А потом... потом я увидел её. Они привели мою жену. Она заняла моё место. И я не мог ничего сделать. Я кричал, звал её, умолял простить меня, но... я был слишком слаб. Я был только духом. Беспомощным, бессильным духом, который мог лишь наблюдать.
Натан почувствовал, как в груди что-то сжалось.
— Я не знаю, сколько времени прошло, — продолжил Ллойд, его голос стал хриплым, будто он говорил сквозь слёзы, которых уже давно не мог пролить. — Мгновения растянулись в вечность. Всё было туманом, болью и отчаянием. Но однажды... что-то изменилось. Я не знаю как. Может, это была ошибка, а может, воля судьбы. Но я смог уйти.
Его взгляд поднялся на Натана, наполненный неясной смесью надежды и горечи.
— Я блуждал. Просто шёл, не зная куда. Вокруг был мрак, пустота, и я не понимал, что делать, что меня ждёт дальше. Но потом... — его голос стал тише, и он на мгновение закрыл глаза, будто вспоминая что-то очень важное. — Потом я почувствовал тепло.
Натан чуть наклонился вперёд, не отрывая взгляда от Ллойда.
— Оно было совсем крохотным, но настоящим. Вокруг была тьма, а оно светилось, манило меня. Я пошёл на это тепло, будто был слепым, и вдруг... увидел свет.
Голос Ллойда дрогнул, он улыбнулся. Эта улыбка была первой, настоящей, хоть и с привкусом грусти.
— Это была Руби. Она... она вывела меня из этой тьмы. Она протянула мне руку, и я почувствовал, что снова могу дышать, снова могу жить.
Ллойд взглянул на Натана, его глаза теперь казались менее тяжёлыми.
— А дальше ты знаешь, что было. — Он замолчал, отпустив напряжение в плечах. — Но это никогда не уйдёт из моей памяти. Всё, что я сделал, и всё, что я потерял.
Наступила тишина, которую Натан не торопился нарушать.
— Теперь мне понятно, что ты так долго пытался скрыть, — произнёс Натан, его голос звучал спокойно, но в нём ощущалась глубокая печаль. — Я понял тебя и не виню.
Ллойд посмотрел на него, его взгляд был наполнен благодарностью и какой-то странной, тяжёлой легкостью.