— Если уж сравнивать, то больше мне подошел бы образ росомахи, а не бешеной крысы, — ответил я вежливо.
— Много чести, — рассмеялся он. — Но меня радует твое чувство юмора. Принести в жертву сильного человека, отважного и полного жизни, — это больше потешит Старых Богов…
— Старых Богов? — фыркнул я. — Тех, что родились в твоей больной голове?
Он смотрел на меня с интересом, словно разглядывал исключительно забавное насекомое.
— Старые Боги, — повторил, и казалось, наслаждается этими словами. — Они существуют, Мордимер. Еще не столь сильны, как прежде, ибо слава их миновала с приходом Иисуса и Апостолов. Но они возродятся. Благодаря таким людям, как я, которые приносят им жертвы. И благодаря таким людям, как ты, которые теми жертвами станут.
Я покачал головой, поскольку голова, по крайней мере, могла двигаться. На нос мне упала капелька дождя и, щекоча кожу, сползла к губам. Я облизнулся.
— А ведь я был прав, Игнациус. Тогда, в школе. Верно говорил, что предчувствую, будто сгоришь. А теперь более чем уверен в этом…
— Может быть… может быть… — Он даже не рассердился. — Никто не знает будущего. Но одно скажу наверняка, любезный ученик, ты сгоришь уже нынче, во славу Старых Богов. В этой вот ивовой клетке. — Он вытянул руку, а я с трудом повернул голову, чтобы оглянуться через плечо.
Трое мужчин тащили широкую и высокую — стоп в пятнадцать — ивовую фигуру. Была она сплетена так, что напоминала человека, но внутри, будто в животе у великана, помещалась небольшая клетка. Тоже сплетенная из ивняка.
— Твой крик согреет охладелые сердца Старых Богов, твой пепел мы развеем над рекой. А потом станем пить вино, есть и предаваться самым безумным оргиям. — Его глаза блестели из-под капюшона болезненно и лихорадочно. — А Старые Боги будут радоваться…
Я позволил себе зевнуть — в полный рот, словно было мне неимоверно скучно.
— Ты жалок, — сказал я.
— Зато жив, — парировал он без следа нетерпения. — Чего скоро нельзя будет сказать о тебе.
— Не бойся ничего, что тебе надобно будет претерпеть. Вот Диавол будет ввергать из среды вас в темницу, чтоб искусить вас. Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни,[36] — ответил ему словами Писания.
— Будь рассудителен, — пробормотал он с сожалением. — И подумай, может, еще не все потеряно, а, Мордимер? Отчего бы такому человеку, как ты, не присоединиться к нам? Встать на сторону новой силы, новых властителей? Вовсю наслаждаться жизнью и упиваться властью?
— И это называешь «наслаждаться жизнью»? — повел я глазами вокруг. — Эти унизительные церемонии? Жертвы, которые приносите на пустошах? Ежедневный страх перед слугами Господа? То, как прячетесь в ночи и под дождем? Если ты именно к такому стремился, Игнациус, то осмелюсь сказать, что достиг своей цели. Следует ли тебя поздравить? Коли развяжешь мне руки — даже пожму твою десницу.
Вот теперь я его разозлил. Видел это по судороге, что пробежала по его лицу, на миг превращая в отвратительную маску.
— Молчи! — прошипел он. — Даже не знаешь, о чем говоришь! Не знаешь силы тех, кто возродится в былой славе.
— Ну, раз уж им нужна жизнь бедного Мордимера, то они вряд ли чересчур привередливы или слишком могущественны, — засмеялся я.
Он подошел ближе, и во взгляде его я видел гнев. Ненависть. И толику… уважения? А может, зависти?
— Вижу, что не договоримся, Мордимер. Жаль.
— Ну, ты ведь не думаешь, что я собрался жить вечно? — засмеялся я, хотя было мне совершенно не до смеха.
Видел людей, которых становилось у костров все больше. На толпу их еще не набралось — видно, у языческого культа было пока не много приверженцев. Все — в длинных белых одеждах, напоминавших присобранные у шеи простыни. Если честно, милые мои, это выглядело не слишком серьезно. Лишь Игнациус, как ни иронично, был в инквизиторской черни, однако на кафтане его не было и следа от серебряного сломанного распятия.
Среди служителей культа я заметил нескольких женщин: разносили миски с едой, подносы с хлебом и кувшины с вином. Видно, соратники Игнациуса совмещали кровавые языческие обряды с ужином на природе. Ничего нового, милые мои. Рассказы колдунов и ведьм о шабашах всегда сосредоточены вокруг четырех вещей: жертвоприношения, обжорства, пьянства и телесных утех. Наверняка здесь будет то же самое. Интересно лишь, сохранит ли бедный Мордимер жизнь столь долго, чтобы взглянуть еще раз на любовные игрища… Хотя, с учетом того, что на шабашах часто предавались содомскому греху, может, и не стоило этого ждать.