Ты всегда говорил мне, дорогой Вильгельм, что, выклянчивая подарки у Мироздания, мы должны быть предельно корректны в формулировках. В противном случае мы найдем разочарование в наших надеждах, ибо награда, даденная нам за красноречие наших просьб, будет формально верной, но неточной в содержании. Воронкову распределили в театр кукол. Ей, потенциальной Норе и Керубино, предстояло разучить партию зада четвертого волка в спектакле “Маугли”.
– Арсений, – звонила она мне в слезах и в бешенстве, – я затем худела полгода, чтобы теперь прыгать за ширмой?
В упадке душевных сил Воронкова училась двигать пыльным хвостом. На этом немилосердный рок не угомонился. Дима поехал в путешествие, но не с Воронковой, а, тому напротив, с женой и ребенком. Дима объяснил Свете, что он то, Дима, вполне готов жениться на Свете, равно как и Света (он надеется) не отринет его руки и сердца. Но готова ли на это его в будущем бывшая супруга – вот в чем вопрос. Чтобы прояснить ситуацию, Дима упаковал в чемодан три пары шорт, три купальные шапочки, надувной круг с Микки-Маусом, масло от загара (у него была очень белая кожа) и отбыл восвояси, сопутствуемый семейством. Воронкова осталась в тисках черной меланхолии. На прилавках издевательски белели сдобные булки.
Тут Воронкова вспомнила обо мне. Я гнил без дела, переваривая последствия несчастной любви. Летнюю сессию я скинул без особенных потерь для университета – не без труда мне удалось сохранить полный штат любимых факультетских бездельников (я был горд своими успехами). В отсутствие любви и смерти я зарабатывал в поте лица своего хлеб свой насущный, пописывая детективные романы за русских писателей. Я кое-как перелицовывал своих друзей, студентов и сослуживцев в маньяков, следователей, отцеубийц, насильников и задушенных девственниц. Русские писатели были скаредны и платили мало. Все же мне удалось скопить триста орошенных слезами долларов, на которые я намеревался приобрести антидепрессантов и духовной литературы. Одним словом, я представлял собой совершеннейший пандан к моей бывшей студентке Воронковой. Я мыслил только в категориях утраченных иллюзий и лишь тем был удивлен, что жизнь, постылая и бессмысленная, еще имеет дерзость продолжаться.
Воронкова сообщила мне без околичностей, что готова смешать свои слезы с моими, потому как солнце ее радости закатилось, и она не знает теперь, что делать с отпуском и капиталом. Мы пошли в “Магазин горящих путевок” и приобрели тур в Египет – страну седых пирамид, загадочных сфинксов и дешевого туризма. Почему мы выбрали Египет – черт его знает. То ли на него только и хватило денег, то ли потому, что год назад мы с Воронковой и Даней Страховым ходили в египетский зал смотреть на настоящую мумию. Воронкова любила просвещаться (она была начитанная девушка, даже с некоторым элементом учености), а я как раз сдал курс египтологии проф. Померанцевой в Суриковке. А вообще-то, надо было хотя бы на время бежать от своих проблем, которыми была исполнена Москва. В Москве был Крымский мост, с которого Света и Дима смотрели в мутную жижу Москвы-реки, тут был ресторан “Механа Банско”, где они вместе кушали некалорийную пищу, тут были трещины в тротуаре, на которые они вместе старались не наступать, общая гарь в атмосфере мегаполиса, общие воробьи в пыли, общие тополя, побитые молью, общие друзья и подруги, которые теперь просовывали языки в раны воронковского сердца. И куда же было бежать от этого всего, как не в столицу бегства – в Египет, где даже Спасителю рода человеческого удалось затеряться на тридцать лет.
Лайнер не мог оторваться от земли. То забывали заправиться, то без очереди путь пересекал ушлый кипрский самолет. Наш “Туполев” брал разбег, доезжал до края взлетной полосы, но там закашливался, извинялся, просил начать сызнова. Отъехал, вновь разогнался, подталкиваемый бравыми пассажирами, набрал скорость не на шутку. Мы с хохотом запрыгивали в него на ходу – и, преследуемый собаками и ребятишками, снося плетни и курятники, тяжело хлопая крыльями, он полетел в дальние страны – неуверенно, но довольно быстро. Тремя часами погодя в иллюминатор можно было видеть желто-серую Аравийскую пустыню. Слова “туризм” и “отдых” почувствовали бы себя удивленными в этих песках.
Если Ты, дорогой Вильгельм, и приготовил себя к встрече с великим трупом древней цивилизации, несомненной неожиданностью будет для тебя признать, что на ее костях свили свои гнездышки пришлецы. С VII века здесь поселились арабы со своими многочисленными женами, детьми, москательными лавками, кальянами, минаретами, изразцами, муэдзинами, со своим исламским ригоризмом, антисанитарией и пронырливостью. Древние могилы подвергаются систематическому разграблению, а туристы – неукоснительному обжуливанию. Коран запрещает правоверному корыстоваться чужим добром, так что забытый кошелек, как ни соблазнителен его вид для носителя любой культуры, останется нетронутым. Но вот насчет вымогательства, выклинивания, и всех типов художественного стяжательства Магомет, рассеянный, как все гении, позабыл обозначить в своей книге, что дало возможность мужам ислама довольно широко трактовать заповедь “не укради”. По прибытии в отель Воронкова пересчитала наши совокупные средства. “Нашими” они именовались условно, так как по отношению к Свете я был вынужден вести паразитически-меценатствуемый образ жизни. Получалось, что нам хватает на все, кроме еды. Нас укачало, так что о еде думать не хотелось. Мы вышли в жаркий полдень обозреть окрестности и обменять американские доллары на ворох местных фунтов. Банк был закрыт на сиесту, зато лавочка Абдурахмана приветливо зазывала нас внутрь – к вентилятору и красному чаю.