Умеренность моего английского известна тебе более чем кому-либо иному из знающих меня. Я довольно связно могу поддержать разговор про спорт в СССР и рассказать Мери Смит об архитектурных достоинствах Кремля. Другого английского в пору моего становления не существовало. Впрочем, в Египте английский не популярен – тут функционируют два наречия – арабское и иностранное. Иностранный язык включает в себя все неарабские слова в произвольной синтаксической последовательности. На бойком иностранном Абдурахман предложил обменять наши доллары по наивыгоднейшему курсу, записал наши имена в книгу почетных посетителей и уговорил Свету приобрести скарабея из настоящей фальшивой бирюзы. Мы сели в плетеные кресла. Арабы смотрели на нас и улыбались с приветливой нежностью. Мне захотелось домой к маме.
– А ведь этот скарабей – полное... хм-хм... – сказал я Воронковой, – тут ведь надо торговаться.
– Арсений… – впервые со времени нашего знакомства я услышал в тоне, каким Воронкова произнесла мое имя, презрение. Я стушевался. Разумеется, у Абдурахмана и его подчиненных не нашлось сдачи со стофунтовой купюры, что Воронкова с легкой души простила. Тут нежность в арабских взглядах удвоилась, Абдурахман подарил нам по книжной закладке из настоящего фальшивого папируса, а его подчиненный Ибрагим выразил желание проводить нас в парфюмерную часть лавки. В руках у нас материализовалась запотевшая кока-кола.
– Света, – давайте сбежим, – начал я канючить вполголоса, понимая, что все это не кончится добром. Воронкова перенюхала сандал, самшит, бензой, нарт, пачули. Но, хотя моя подруга и выразила одобрение при помощи мимической игры и иностранного языка, делать покупки отказалась. Ибрагим было апеллировал ко мне, с тем чтобы я приобрел гостинец для своей половины, но я жестами дал понять, что Воронкова никакая мне не половина, и вообще, прежде она была Димина, а теперь ничья. Ибрагим грустно потупился с видом душевной смуты в лице. Вдруг лицо его озарилось внутренним сиянием. Он поцеловал меня в плечо, сказал, что я ему брат, и если я бедняк настолько, что моя девушка никогда не будет пахнуть как арабская гурия, то вот этот пузырек (этот – Ибрагим многозначительно потыкал в баночку), этот пузырек с очень дорогим маслом (Ибрагим обозначил лицом ценность продукта) он дарит нам от себя. Мы уже были по ту сторону дольнего мира. Мысль наша, достаточно некрепкая на момент приобретения скарабея, кажется, вовсе покинула нас.
– Арсений, – сказала Света с серьезностью, – за это надо благодарить. – Вы бы не спели песню?
И я, мой дорогой, я, жженый циник, решил спеть Ибрагиму русскую народную песню. Мне почему-то показалось, что мы с ним братья, и Воронкова непременно должна пахнуть удушливым ориентальным запахом. В общем, меня ждал очередной “Оскар” за адекватность внешнему миру. Я выдохнул, вдохнул, и тем ржавым вибрато, которое принято называть народным голосом, затянул балладу про то, как ворон принес солдатке руку белую с кольцом и она, эта солдатка, по кольцу узнала, что ее милой лежит в бурьяне неживой и так и будет гнить там не зарытой. На очи мои набежала слеза. Светка вторила мне в терцию. Мы немного путались между нот, но выли с инициативой, с огоньком, как и положено выть наши некрофильские песни двум разбитым сердцам.
Не так давно я пел эту песню вдвоем. Не со Светкой, в смысле. Я не знаю, понятно ли я говорю.