Ибрагим был раздавлен мощью нашего гения. Он вторично расцеловал меня и (с моего позволения) Воронкову, после чего нацедил в бутылку еще какой-то знойной жидкости, воровато оглядываясь на портьеру. Опасения его были не напрасны. Из-за портьеры выдвинулся Абдурахман. Еще недавно столь радушное лицо его было изуродовано смешанным выражением злобы и скаредности. Он обрушил на Ибрагима рокочущее проклятие по-арабски, время от времени вставляя иностранные слова, проясняющие нам общий пафос попреков. Абдурахман изобличил Ибрагима (которого он прежде мыслил своим сыном) в покраже, в том, что отеческую любовь работодателя юнец готов обменять на щепотку волос из шайтаньего хвоста. Ибрагим запальчиво выкрикнул (с прибавлением иностранных слов), что он благотворит своих бедных, но благородных брата и сестру. “Из кармана Абдурахмана”, – ввернул Абдурахман, гулко постукивая себя по пузу, отягощенному означенным карманом. Ибрагим назвал Абдурахмана алчной гиеной и швырнул ему комок пропотевших египетских фунтов. Абдурахман ответно дал понять Ибрагиму, что тот исламопозорный сын шакала, чья незамужняя тетка согрешила вчера с обезьяной на могиле собственного отца, и бросил деньги обратно в Ибрагима. Тут лавка наполнилась арабскими старцами с лицами как печеное яблоко, юношами, стройными как кипарис, зрелыми мужами в усах и с золотыми зубами, перепуганными чумазыми ребятишками. За кулисами причитали невидимые женщины, удивительным образом посвященные в обстоятельства раздора. В этом содоме кто-то утешал Ибрагима, кто-то подзуживал Абдурахмана, большей же частью статисты укоризненно сопели, поглядывая на нас. Мне показалось, что жизнь моя, которой я на тот момент, признаться, не особенно дорожил, покидает меня. В разгар свалки Света встала и, выйдя за пределы своего актерского амплуа, словно какой-нибудь персонаж Шиллера, сказала: “Вот мои деньги. Ибрагим не виноват!”. Шум немедленно стих. Лица расцвели улыбками. Абдурахман насыпал Воронковой в ладошку алебастровых бусинок. Ибрагим очередной раз по-братски подарил мне в плечо безешку. Мы вышли из ароматического смога в жару. Ибрагим нагнал нас. “Бакшиш! – радостно крикнул он, – Бакшиш!”.
“Бакшиш” – слово, необходимое для верного понимания культуры арабского Востока. Бакшиш – значит благодарность за то, что для тебя “сделали хорошо”. Что именно хорошо – пошли тебе навстречу при заключении сделки, наградили ценным (пусть даже непрошеным) советом, виртуозно обжулили в парфюмерной лавке – все это требует пусть минимального, но все же вознаграждения. Впоследствии, торгуясь из-за кошачьеголовой инкарнации богини Бастет из настоящего фальшивого нефрита, я был вторично обжулен при помощи бакшиша. Торговец настаивал на 35 фунтах, чего божество очевидно не стоило. Я сбивал цену хотя бы до тридцати. “Будь по-твоему, – согласился араб через полчаса, – тридцать за кошку, и пять – бакшиш”. Мы ударили по рукам.
Бакшиш – узаконенная и, в общем-то, милая форма вымогательства. Впрочем, нам с Воронковой грех было кидать в арабов камни, потому как и сами мы были слегка в пушку перед местным законодательством. Воронковских денег, как уже было сказано, хватало на экскурсии, бижутырки и подарки вероломному, но все же любимому Диме. Насчет еды было туго. Наш тур включал в себя оплаченные завтраки – так, пустячок, шведский стол из яиц, разведенного апельсинного сиропа, дрянного кофе и, не при Воронковой будь сказано, больших белых булок. Унизительная бедность обрекала нас преступить законы чести. За завтраком мы воровали яйца и булки на сутки. В первый день при неудачном хищении яйца я уронил кофейную чашку. Она разбилась об пол с таким грохотом, словно оземь грянул дворянский герб моих предков по женской линии. Кроме нравственного позора я, судорожно закатывающий яйцо подмышку, понимал, что нарушаю не только нравственные, но и правовые нормативы и, согласно шариату, мне сейчас, немедленно, возможно прямо в кухне, ампутируют руку. Хищение осталось незамеченным, и муки стыда не усугубили мук совести. По размышлении я пришел к выводу, что, в конце концов, хоть в чем-то взять реванш у этой жуликоватой нации не стоит считать за грех.
Главное, что отвращает в Египте, так это русские туристы и местное население. Поначалу арабы показались мне сверхчеловеческими красавцами. Я, разумеется, говорю только о мужчинах – арабских женщин, кроме старых и закутанных, увидеть трудно. Юную я видел одну – это была сонная ленивая девка официантка – квашня квашнёй. Но вот молодые арабы давали повод для критического анализа собственной наружности. Арабское юношество, атлетического сложения, сверкающее на солнце загаром в испарине, выставляло напоказ Воронковой достоинства своей фигуры: “Наташя! Наташя! Заика моия!”.